В мире звезд
Шрифт:
— Я включу диктофон, если вы не возражаете, — спохватилась она.
— Конечно, это же ваша работа.
Он не отводил от нее глаз. Во взгляде не было враждебности, только пристальное внимание, но Дженнифер почувствовала, как в ней вскипает раздражение. И чего он пялится? Давно не видел ненакрашенных девиц в одежде, которую сшили где-то на маленькой безвестной фабричке не меньше трех лет назад?
— С чего начнем?
Дженнифер вытащила из сумки свой исчерканный блокнот и торопливо пролистала его.
— Ах, вот — хотела спросить: кто занимался дизайном вашей квартиры?
— В основном — я сам. Моя сестра — профессиональный художник по интерьеру, и она помогла мне с эргономичным размещением предметов мебели и с подбором отделки, но в целом я считаю это своим детищем.
— Шутите?
— Отнюдь нет. Хотя больше я горжусь зимним садом и своей спальней. Если захотите, я потом покажу. — Он взял с подноса чашку и откинулся на спинку кресла.
Дженнифер кивнула. Она чувствовала себя так, будто ей в позвоночник вогнали кол. Он не то чтобы причинял боль, скорее замедлял движения — тела и мысли — и мешал реагировать естественно. Она уже знала, что, чувствуй она себя поувереннее, Эдвард мог бы ей понравиться. Даже очень. Если бы она была актрисой его класса или дочерью какого-нибудь бизнесмена... Он ведь не только симпатичный парень, он еще и талантливый актер, обаятельный спокойный человек. Дженнифер именно это ценила в мужчинах — одаренность, обаяние и выдержку. Но сейчас она думала только о том, как бы получше сделать свою работу и поскорее избавиться от этого тягостного положения.
— Конечно. А что это за рисунки? Ваши? — Дженнифер пробегала глазами свои записи: «...про разорванную помолвку с певицей из «Класс А»... про сплетни о гомосексуальной связи с продюсером «Лунной радуги»... про политические предпочтения» — и уже понимала, что не станет задавать этих глупых и грубых вопросов.
— Нет. Я купил их в Берлине на аукционе. Чешский художник-график, который живет в Германии, рисует в этом стиле. Я даже не знаю, как он называется. Что вы о них думаете?
— Что это какой-то космический романтизм. Или романтический космизм. — Дженнифер пригляделась к изображению звездного неба над крышами домов, будто отраженного в кривом зеркале: неровные линии, какие-то звезды непозволительно крупные, шпили вырастают под углом к горизонту... И зачем я это болтаю?! У меня же всего-навсего час...
— Здорово сказано.
— Но речь все же не обо мне. Знаете, у меня есть список вопросов, ответы на которые желательно получить, но мне самой они не нравятся. — Дженнифер, как всегда, когда чувствовала безвыходность ситуации, шла на максимально возможную откровенность. — Поэтому у меня предложение. Чтобы не показаться бестактной, я не полезу в вашу жизнь, а вы мне сами что-нибудь про себя расскажете. И мы посчитаем, что интервью состоялось. Как вам такая идея? — Дженнифер почудилось, что к концу этой речи отчаяния у нее из легких выкачали весь воздух.
— Идея мне нравится. Я не так часто даю интервью, и обычно меня пытают вопросами о личной жизни и последних сплетнях в шоу-бизнесе. — Эдвард сделал глоток чая. — Но это не то, чего бы мне хотелось. Хотя, признаюсь, просто изливать душу незнакомой девушке — это сложнее,
А он еще и умный, с непонятной тоской подумала Дженнифер. Ей, возможно, было бы проще, если бы он двух слов связать не мог. Но нет. Говорит, как выпускник Гарварда. С дипломом по сравнительному языкознанию.
— С чего мне начать? — Эдвард улыбался, будто предвкушая что-то приятное. Тем не менее улыбка все равно у него была немного печальная.
Дженнифер долго вглядывалась в его лицо, пока не поняла: внешние уголки его глаз чуть опущены, поэтому создается впечатление грустного взгляда. А еще у него были длинные-предлинные ресницы — и зачем природа наделила мужчину таким украшением? — и он сидел под таким углом к свету, что от них ложилась длинная тень до скулы.
— Может быть, с юности? — предложила Дженнифер.
— О, юность. Пожалуй, вы правы. Принято считать, что самое беззаботное время в жизни — это детство. Мне так не показалось. Мои родители воспитывали меня в строгости: хотели вырастить железного человека с шелковыми манерами. И часто наделяли меня той мерой ответственности, которая маленькому ребенку не только не полезна, но даже вредна. Ну да ладно. Вы не о том меня спросили.
— Не о том, — эхом отозвалась Дженнифер.
Она, словно зачарованная, смотрела на него, стараясь запечатлеть в памяти сразу все: поворот головы, горьковатую усмешку в уголке губ, то, как он двумя руками обнимает чашку. Это казалось очень важным. Перед ней будто открывалась волшебная книга в чудесном тисненом переплете. Она прекрасна снаружи, как солнечное весеннее утро, но самые ценные сокровища сокрыты внутри, запечатаны с помощью слов.
Он мог бы быть героем моей книги, внезапно подумала Дженнифер. Эта мысль поразила ее и испугала, тем самым встряхнув затуманенное сознание.
— ...И тогда я ответил, что, если стану играть на сцене, смогу прожить не одну жизнь, а несколько десятков. Может быть, этого мне будет довольно.
Дженнифер поняла, что прослушала что-то существенное, и порадовалась, что цивилизация уже изобрела диктофон. Покосилась на маленький черный параллелепипед на столе: все в порядке, ровно горит зеленый огонек.
Потом она потеряла счет времени. Судьба, кажется, была милосерднее к ней, чем она думала. Эдвард оказался удивительным рассказчиком. Он, может быть, немного красовался перед ней, по крайней мере, иначе все было бы уж слишком сказочно хорошо. Но он говорил откровенно о таких вещах... О первой влюбленности в одноклассницу, о том, как хотел поступать в колледж искусств, а его не взяли, и он угодил на отделение английского языка и литературы в Пенсильванском университете, как развалился их студенческий театр, как он провалил первые пробы, потому что пытался сыграть персонажа-гангстера с шекспировским пафосом... О съемках последнего фильма о Первой мировой, где ему пришлось сыграть очень жестокого офицера, — трудная роль, которая вымотала его и что-то в нем перевернула. О планах на следующий год. О многом говорил. И даже о том, что расстался с невестой несвоевременно и тяжело.