В никуда
Шрифт:
Я положил голову на ее рюкзак и вспомнил, как вещмешок целый год служил мне подушкой, а винтовка – партнершей в постели. Спали в одежде и в сапогах – боялись москитов, боялись змей, боялись красных. Грязные, несчастные. Иногда промокшие, иногда замерзшие, иногда изнывающие от жары, но всегда напуганные.
Так что сегодня не худшая ночь во Вьетнаме. Отнюдь. А если на что и жаловаться, то только на самого себя.
Небо посветлело, и я понял, что, как бывает в тропиках, это ложный рассвет. Настоящий наступил через час, и я
Мы со Сьюзан поднялись. Разгорался рассвет.
Стала ясно видна вся внутренность церкви – побеленные стены, раскрошившаяся штукатурка, вмятины, где ударили пули, и царапины, где шрапнель содрала краску с изображения Девы Марии.
В церкви не осталось ни единого кусочка дерева, только угли: кто-то разводил костер на алтарном возвышении.
На рисовые поля птицы обычно не слетаются, но я услышал снаружи щебетание. И наконец увидел на дороге первую машину.
– Сегодня канун Лунного нового года, – сказала Сьюзан и взяла меня за руку. – Не думала, что когда-нибудь испытаю такое счастье, увидев рассвет.
Проехал грузовик, затем мотоцикл. Я высунулся из пустого дверного проема: по дороге переваливалась крестьянская повозка, а за ней крутили педали две девушки на велосипедах.
Я вспомнил время, когда первым транспортным средством на дороге были минные тральщики – специальные танки, которые могли обезвреживать установленные ночью и присыпанные в рытвинах мины. За ними следовали джипы и грузовики с американскими и вьетнамскими солдатами – винтовки и пулеметы наготове, чтобы встретить любую засаду.
А уже потом появлялись гражданские: шли пешком, ехали на повозках и на велосипедах – в поля, в школу, по своим надобностям. За час шоссе № 1 постепенно очищалось и от самой дельты Меконга оставалось свободным до вечера.
– Путь на Хюэ открыт, – повернулся я к Сьюзан.
Глава 24
При свете дня я заметил, что после столкновения с полицейским джипом на "ниссане" с водительской стороны осталась желтая краска. И у меня, и у Сьюзан оказались перочинные ножи "Свис арми", и мы принялись скоблить ими машину. А освобожденный мной от пут мистер Кам помогал нам осколком стекла.
Я разрезал пополам пластиковую бутылку из-под воды, набрал в нее грязи с рисового поля, и мы затерли ею царапины.
Вместе с грязью попалось несколько пиявок. Сьюзан почувствовала к ним бурное отвращение, Кама их вид нисколько не тронул, а во мне они пробудили неприятные воспоминания.
Сьюзан посмотрела на шевелящуюся в бутылке толстую тварь.
– А они кусаются?
– Присасываются к коже, – ответил я. – А поскольку в их слюне имеется природное обезболивающее, ты не подозреваешь, что тебя кусают. Еще в их слюне есть антикоагулянт, поэтому кровь не свертывается и течет, пока они сосут. Можно подцепить пиявку, носить на себе весь день и, если не проверять,
Сьюзан скривилась.
Возвратившись из Вьетнама, я больше рассказывал о пиявках, чем о войне. Эти истории неизменно вызывали у людей отвращение, а я был на них мастак.
Потом мы вытерли руки одной из моих рубашек поло.
Я разрешил мистеру Каму вести "ниссан", и это ему понравилось больше, чем сидеть со стянутыми за спиной пальцами. Я устроился впереди, Сьюзан сзади, мы выбрались из церкви и выехали на шоссе № 1. Несколько человек на велосипедах оглянулись на нас, но приняли за западных туристов, которые путешествуют с вьетнамским шофером и остановились, чтобы осмотреть оставшиеся от войны руины.
Через несколько минут мы оказались в столице провинции Куангнгай. Я не сводил с Кама глаз, а Сьюзан занимала его разговором.
– Он хочет есть, – сообщила она мне. – И хочет позвонить своим родным.
– Он может делать все, что ему заблагорассудится. Но только после того, как высадит нас в аэропорту Фубай.
Сьюзан перевела. Он отреагировал с молчаливым неудовольствием.
Куангнгай оказался совершенно не тем местом, откуда хочется посылать домой открытки, – отвратительный городишко. Но зато мне представился чудесный вид на бензоколонку.
– Заливай ты, – попросил я Сьюзан, когда мы подъехали. – А я составлю компанию мистеру Каму.
Она держала заправочный пистолет, а мы с Камом сидели в машине. Смотревшие на нас, видимо, решили, что западные мужчины гораздо лучше воспитывают женщин, чем они. Если бы они знали истину!
Сьюзан расплатилась с заправщиком, который так нами заинтересовался, что все время крутился около нее. И даже показал на царапины и затир. Но она притворилась, что не понимает по-вьетнамски.
Малый что-то сказал Каму, тот ответил, и они обменялись еще несколькими словами.
Сьюзан села в машину и сказала шоферу:
– Ку-ди.
Кам завел мотор и включил передачу.
– О чем они говорили? – спросил я Сьюзан, когда мы отъехали от бензоколонки.
– Тот тип заметил, что у нас номер Нячанга, и спросил, неужели мы ехали ночью. Кам ответил, что нет. Тип поинтересовался, где мы останавливались, но Кам не нашелся что сказать. Ничего не значащий разговор, но сложился неудачно.
– Что ж, здесь о подобных вещах не принято сообщать в полицию. Так?
Сьюзан не ответила.
Мы миновали невзрачный городок и переехали через реку Трахук по мосту, который выглядел так, словно был призом в состязании вьетконговских саперов и американских инженерных войск. Впечатление было таким, что наши военные победили, но совсем с небольшим перевесом.
Мы снова выехали на открытое пространство, однако теперь шоссе № 1 было забито машинами, повозками, велосипедистами, мотоциклистами и пешеходами. Нам едва удавалось держать скорость пятьдесят километров в час, и теперь я понял, почему дорога из Нячанга в Хюэ днем занимает одиннадцать-двенадцать часов.