В октябре

Григорьев Сергей Тимофеевич

– Ночью на чердак не ходят!
– заявила Лизавета Ивановна.

– Нет-нет, я не пущу тебя! Конечно, все это вздор! Пойдем, милый, спать...

И, обняв сына, Анна Петровна увела его из столовой.

Синие глаза

Утро встало над Москвой серое, холодное. Легкий ветерок подметал улицы, кидая в лицо прохожих противную холодную пыль. Над городом нависло густое облако колокольного звона. Разбитыми клячами тащились по улицам обшарпанные трамваи, увитые по бокам роями серых солдат, и непременно с мальчишкой на "колбасе"

последнего вагона. У хлебных и овощных лавок стояли бранчливые очереди.

– Кто за вами? Я последний!
– произнес обычную формулу Андрюшка Кучеров, становясь в очередь.

– Становись, - не оборачиваясь к Андрюшке, сказал солдат с белыми мучными пятнами на спине и аккуратно свернутым мешком под мышкой.

– А ты читал, чего на стенах наклеено? Листочки Военно-революционного комитета. В Петербурге началось. Керенского прогнали, - сказал Андрюшка.

– Полно врать-то!
– оглянулась женщина впереди мешочника.

– Ты за хлебом?

– За хлебом.

– Что это у тебя карточек так много?
– спросил солдат.

– Я за весь дом. Да еще у нас раненые в лазарете... У меня пропуск на двоих.

– А у тебя тоже много. Ты что, тоже из лазарета?

– Вроде этого.

– К нам теперь и от нас без пропуска ни туда, ни сюда. Юнкера, наверное, теперь до Манежа распространились.

– А документы, - осторожно спросил солдат, - спрашивают?

– Обязательно.

– Батюшки светы! А я из дому ушла рано!
– всполошилась баба.
– Ни юнкеров, ни пропусков не было. И документов нет - одни карточки. Уважаемый, - обратилась она к солдату, - будь любезный, запомни меня. Я за пропуском побегу. Запомни синие мои глаза...

– Верно, красавица, глаза синие!
– подтвердил солдат.

– Не пустят, - заметил Андрюшка.

– Все одно побегу... Граждане, запомните мои синие глаза. У меня трое малых ребят дома.

Она покинула очередь и хотела бежать, но в эту минуту на Волхонку от Моховой влетел грузовик. В кузове тесной кучей стояли, качаясь и толкаясь, юнкера и стреляли назад вдоль улицы из винтовок с примкнутыми штыками.

Очередь прижалась к окнам магазина. Вслед за грузовиком из-за угла вывернулся второй. В нем густо стоял народ в картузах, с винтовками без штыков, направленными вперед; не стреляя, грузовик гнался за юнкерами. Женщина с синими глазами кинулась поперек улицы, хотела прошмыгнуть между грузовиками. Юнкерские пули защелкали по мостовой. Женщина вскрикнула и упала ничком.

Второй грузовик круто повернул, едва не вылетев на панель, чтобы не задавить женщину. Грохнули и с этого грузовика выстрелы, и он помчался дальше, нагоняя юнкеров.

Очередь разбежалась. Из всего народу осталось только двое: солдат и Андрюшка.

– Теперь я первый, - сказал солдат, - а ты последний.

Улица в обе стороны несколько минут была совсем пуста. Гремели запоры железных ворот. Из окон запертой продовольственной

лавки смотрели на улицу испуганные продавцы.

Солдат подошел к женщине, посмотрел: взяв под мышки, подвинул ее к краю тротуара и повернул навзничь.

– Готова!
– сказал солдат.
– Ловко ударили гады! Ладно! Запомню я, милая, твои синие глаза!

Женщина лежала мертвая, строго улыбаясь, и, широко раскрыв синие глаза, смотрела в серое небо.

К лавке подъехал полок на дутых шинах. Из-под брезента смотрели буханки. Вкусно запахло свежим черным хлебом... Лавка открылась... Продавцы начали выгружать хлеб и вносить в лавку, поглядывая на убитую. Извозчик слез с козел, снял шапку и спросил солдата:

– Чего это?

– Юнкера балуются!

– Так...

Солдат отвел Андрюшку в сторону и сказал, бегая белесыми глазами по сторонам:

– Вот что, хлопчик: пропуск у тебя на двоих?

Андрюшка прищурился:

– Видать, товарищ, документов нет? Давай сюда карточки!

Солдат отдал карточки Андрюшке.

Хлеб разгрузили. Извозчик сказал:

– Положите, товарищи, женщину на полок. Чего ей тут валяться! Свезу куда надо.

– И то!

Тело подняли, положили на полок и прикрыли брезентом. Извозчик погнал рысью лошадь с места.

Из двери лавки выглянул заведующий.

– Невелика нынче очередь у нас, - сказал он, обращаясь к солдату и Андрюшке.
– Пожалуйте, граждане!..

Солдат и Андрюшка вошли в лавку. Барышня, отстригая купоны, удивилась:

– Что это у тебя, Андрюшка, столько новых карточек?

– А у нас в лазарете народу прибыло, - кивнул Андрюшка в сторону солдата.

Тот отдал честь и распустил свой большой мешок.

Пока они получали хлеб и укладывали его, в магазин набралось один по одному порядочно народу.

Волхонка была пуста. Трамваи не ходили. Женщины и мальчишки с котомками перебегали от одной лавки к другой. Далеко били одинокие выстрелы. Где-то близко застучал пулемет...

– Куда нести-то?
– спросил солдат.

– Прямо переулком, за угол, - ответил Андрюшка.
– Мы из судаковской усадьбы.

На углу, под каменной стеной судаковского сада, похаживал, ежась от октябрьского холодка, юнкер.

– Пропуск! Куда столько хлеба несете?

– У нас лазарет, товарищ, - ответил солдат.
– Пропуск на двоих...

– Проходите.

– А покурить есть?

– Проходи!
– грозно крикнул юнкер.

Солдат завернул за угол и крикнул:

– А золотых погонов тебе не носить!

Юнкер рассердился и выскочил за угол, вслед за солдатом. В тот же миг на другом углу, по гребню орловских конюшен, прочертило огнем, и, словно кто коленкор разорвал, раздался залп. Пули исщербили штукатурку ограды и шмелями гудели, улетая. Юнкер юркнул под защиту каменной стены. Солдат с Андрюшкой побежали к воротам судаковского дома...