В открытом море
Шрифт:
Гитлеровцы отвечали на его выстрелы трассами. Мелкие комья земли и срезанные пулями ветки дождем осыпались на юного партизана. А он держался на своем месте и продолжал отстреливаться до тех пор, пока не взметнулось пламя взорвавшихся у дороги гранат.
Видя, что дым заволок кустарник, Витя перебежал на новое место и залег, держа автомат наготове.
– Выходи! – крикнул через минуту Чижеев. – Все в порядке: еще двух нет.
Друзья оглядели дорогу. Кругом было пустынно и тихо. Начало светать.
– Вроде можно
Но Штейнгардта не потребовалось нести. Он лежал неподвижно рядом с издыхающим псом.
– Эх, не дотащили «языка»! – с сожалением сказал Восьмеркин и вдруг обозлился: – Ну, и шут с ним! Собаке собачья и смерть! Хорошо, что люди об него рук не замарали.
Восьмеркин ногой перевернул Штейнгардта лицом вниз и отошел к другим убитым немцам.
– Давай, Витек, хоть оружие да плащи, которые не в крови, заберем. И документы все надо выгрести.
Он и не заметил, как Витя тем временем вытащил из кармана тетрадочный листок, торопливо написал на нем углем: «Всем так будет», подписался таинственными буквами «Ч. М.» и приколол бумагу к погону корветтен-капитана.
Избавившись от пленника, друзья зашагали быстрее. Теперь они не растягивались, а шли гуськом, один за другим, закутанные в трофейные дождевые плащи. Туман оседал на их лицах и одежде мелкими каплями. Войдя в густой буковый лес, они остановились под причудливо переплетенными сучьями дуплистых деревьев.
Кружась, падали на землю желтые листья. Впереди виднелась колоннада таких же гладких и серых буковых стволов, глыбы камней, обросших мохнатым лишайником, и корни буков, горбами и клубами выползшие на поверхность земли, похожие на толстых удавов.
– Дальше нам незачем идти, – сказал Чижеев. – Отправляйся, Витя, один, а мы спустимся на дорогу и попробуем продуктами запастись. Встретимся здесь к ночи. Сигнал – свист. А ну, попробуй.
Витя трижды издал тонкий и мягкий свист.
– Добро! – похвалил его Чижеев. – Если партизаны захотят говорить с нами, пусть кого-нибудь пришлют.
Моряки отдали Вите пакет с донесением и лишнее оружие.
Начал накрапывать мелкий дождь. Они подняли капюшоны и пошли к дороге.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
По разбитой проселочной дороге, увязая по щиколотку в глинистой жиже, шагали два немецких солдата, закутанные в плащи с островерхими капюшонами.
Дождь все усиливался. Грязь комьями налипала на подошвы тяжелых сапог, прорезиненные плащи потемнели и лоснились от влаги, а двое немцев, лениво поглядывая по сторонам, шли вразвалку, словно погода была самой благоприятной для прогулок.
Так они прошагали километров пять, не встретив ни пешеходов, ни подвод, ни машин.
Как только из-за поворота выскочила полуторатонка, нагруженная какими-то ящиками, они просительно подняли руки из-под плащей. Странных немцев не смущало то, что машина мчалась в обратную сторону. Но шофер сделал вид, что не заметил своих соотечественников. Он прибавил газ и пронесся мимо.
– Вот бандитская рожа! – по-русски выругался рослый солдат и вскинул было автомат, но меньший удержал его.
– Брось. Тактика у нас неправильная. Их нахальством надо брать.
– Так я ж и говорил, а тебе все хитрей надо.
Раздосадованные, они побрели дальше.
Низкие, лохматые тучи нависали над балками и горами. Дождь не переставал лить.
– Слышишь?.. Никак нагоняют, – сказал Восьмеркин.
Внизу на подъеме действительно слышалось понукание и скрип колес.
– Обоз, наверное… Спрячемся.
Друзья сошли с дороги, пробрались сквозь мокрые кусты и присели, поглядывая на дорогу.
Вскоре они увидели пару рослых артиллерийских коней, запряженных в четырехколесную повозку, покрытую заплатанным тентом на цыганский манер. На облучке сидел одинокий румын в высокой бараньей шапке.
– Вот и карета для нас, – весело сказал Чижеев. – Поехали, Степа; лучше не будет.
Спокойно бежавшие под горку кони отпрянули в сторону от неожиданно выросших на дороге немцев. Возница, догадываясь, что господам гитлеровцам не по вкусу в дождь идти пешком, натянул вожжи, удерживая коней, и, на всякий случай, боязливо козырнул.
Мнимые немцы, не ответив на приветствие, молча заглянули в повозку. Меньший, приметив сухую солому и мешки, произнес нечто, похожее на «гут», первым вскарабкался и завалился на мягкую подстилку под тентом. То же самое проделал и другой. Затем кто-то из них хлопнул румынского фашиста по плечу: «Трогай, мол, чего застрял?» И повозка покатила дальше.
Возница то и дело дергал вожжи и покрикивал на ленивых лошадей, желая угодить непрошеным седокам. Телегу трясло, лежать в ней было неудобно.
– Что дальше делать будем? – склонившись к Сениному уху, спросил Восьмеркин.
– Доедем до какого-нибудь перекрестка и вылезем. На сегодняшний вечер неплохо было бы коней достать. Ты можешь верхом?
– Попробую. Только боюсь, что без седла за холку зубами уцеплюсь и буду висеть на хребте, как собака на заборе.
– Ты цепкий, быстро научишься. Разве только корму набьешь, зато следа не найдут.
Дождь постепенно стих. Вдали, на равнине, показалось оживленное шоссе: проносились легковые машины, двигались военные двуколки, татарские пролетки и пешеходы. На скрещении дорог виднелась контрольная будка и строгая фигура регулировщика.