В открытом море
Шрифт:
От шума заворочался и регулировщик, спавший на скамейке. Восьмеркин подскочил к нему, и фашистский солдат так и не понял спросонья, что произошло. Со скамьи он уже не поднялся.
Захватив сторожку, Восьмеркин выдавил окошко и, тяжело дыша, шепнул Чижееву:
– Оба готовы… Противная работа… Обозлился я очень. Говори, что еще делать?
– Надо каким-нибудь способом заманить в будку ефрейтора.
– Но как?
– Давайте зашумим или запоем, точно шнапсу мы напились, – предложил один из партизан. – Может быть, он и прибежит.
– Дельно
Через некоторое время до перекрестка донеслось нелепейшее пение. Только пьяные могли так горланить, и ефрейтор некоторое время вслушивался в доносившийся к нему дикий рев, а затем выругался и рысцой поспешил к будке.
Разъяренный ефрейтор бежал с твердым намерением заткнуть глотки разгулявшимся солдатам, так как с минуты на минуту могло прибыть начальство. Веселенькая будет встреча! Он резко рванул дверь и заорал:
– Руих! Штиль!.. Швайне!
Но тут чья-то сильная рука сгребла его за грудь и рывком втащила в помещение. Потом словно потолок рухнул на голову ефрейтора. Обмякшее тело мешком осело на землю…
– И с этим всё, – сказал Восьмеркин.
Сменять оставшегося на дороге регулировщика Чижеев пошел с партизаном, переодетым в дождевик ефрейтора. Рост у партизана примерно был такой же, как и у покойного фашиста. Он не вызвал подозрения у регулировщика.
Дорога была темной и пустынной. Озябший на ветру, промокший регулировщик с радостью передал переодетому Чижееву фонарь и указку с фосфоресцирующим кружком, козырнув мнимому ефрейтору, он побежал греться в будку. Вскоре оттуда послышался сдавленный вскрик, и через минуту все затихло.
– Всё, больше ни одного не осталось, – сказал Чижеев.
Поправив огонь в фонаре, он стал с ним на перекрестке. Пора было приниматься за исполнение обязанностей регулировщика. Вдали показалось синеватое сияние автомобильных фар.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Нина высаживалась ночью. Часть пути шли на катере. Было туманно и холодно.
Отец с Николаем Дементьевичем осторожно опустили на воду тузик – крошечную шлюпку, поцеловали девушку на прощанье, помогли ей усесться и подали весла.
– Придем завтра в полночь, – сказал отец. – Твоего сигнала будем ждать два-три часа. Не дождемся – придем через сутки вторично. Не сможешь сюда вернуться, уходи в лес… Чего примолкла? Страшно одной?
– Нет, я стараюсь запомнить. – Девушка видела, что старику трудно расстаться с ней.
– Возьми на всякий случай «вальтер», только не входи с ним в город. Спрячь где-нибудь на берегу.
Отец отдал ей трофейный пистолет и еще что-то твердое, завернутое в бумажку. Нина на ощупь определила, что это шоколад.
– Все пройдет благополучно, – сказал Калужский. –
Нина оттолкнулась от катера и осторожно заработала веслами.
Девушке не хотелось думать об опасности, но словно кто-то шептал ей на ухо: «Там в темноте могут появиться вспышки… Ты выстрела не услышишь, но все это увидит отец… А у него сердце старое, больное».
Нина всегда почему-то больше тревожилась не за себя, а за близких. Она боялась гибели только потому, что это принесет горе отцу, осиротит друзей.
Вот уже она преодолела откатную волну. Шлюпка зарылась в пену, под килем зашуршало. Девушка бросила весла, выпрыгнула на берег и, подтянув легкое суденышко, присела на корточки. Так ей было удобнее всматриваться в темноту.
– Кажется, никого нет, – вполголоса сказала она. Когда Нина говорила вслух, ей казалось, что рядом находится очень близкий и смелый друг. – Куда же мы спрячем шлюпку?
Она отыскала среди камней свободное пространство, вытащила суденышко на сушу, перевернула его днищем вверх. Затем накрепко привязала его к веслам, засунутым в щели между двумя камнями, и замаскировала охапкой морской травы.
– Теперь отпустим катер.
Нина устроилась так, чтобы свет был виден лишь с моря, три раза нажала кнопку сигнального фонарика и стала ждать.
Тотчас от темных скал, торчавших в море, отделился катер. Он бесшумно развернулся, набирая ход, затем фыркнул и, раскинув белые крылья пены, умчался в зеленоватую мглу.
Девушка осталась одна между скалами и морем. Она подтянула лямки заплечного мешка и, осторожно ступая, двинулась искать русло ручья.
Журчание и тонкий звон воды были слышны еще издали. Ручей после недавних дождей широко разлился при впадении в море.
– Надо по правой стороне, – вспомнила Нина.
Она разулась и вошла в воду.
На другой стороне ручья тоже не было никакой тропы. Нина стала карабкаться по влажным уступам скалы. Когда камни вырывались из-под ног, она замирала на месте и с бьющимся сердцем осматривалась по сторонам.
– Видишь, никого… Конечно, никого нет, – подбадривала она себя и двигалась дальше.
Ручей уже был глубоко внизу. Девушка ободрала коленки об острые камни и раскровянила пальцы, но добраться до вершины скалы не могла: дальше была гладкая стена.
– Здесь должен быть спуск… Как темно и холодно! Хоть бы рассвет скорей!
Цепко ухватившись за выступ, девушка сползла со скалы на животе и повисла на вытянутых руках. Нащупав ногами опору, она освободила руки. Передохнув немного, она таким же способом сползла ниже.