В открытом море
Шрифт:
– Тряпки, которые дал Калужский, у тебя? – спросил меньший.
– Тут они, – ответил сдержанным басом второй.
«Кто такие?.. Почему, по-русски говорят? Не чеемы ли в самом деле?» – застыв в напряженной позе, в недоумении соображал Пунченок.
До партизан доходили слухи о появлении каких-то храбрых и неуловимых мстителей, метящих свои жертвы двумя непонятными буквами, но они не очень доверяли фашистским бредням и приписывали все слухи страху солдат, перепуганных таинственным исчезновением зондерфюрера. Теперь же
На всякий случай Пунченок просигналил товарищам, чтобы те остановились там, где находятся, и еще больше напряг слух.
В этот момент у кого-то из партизан под ногой хрустнула ветка. Странные пришельцы вскинули головы.
– Слышал? – спросил шепотом меньший и торопливо сунул руки под плащ.
– Не хватайтесь за оружие, нас здесь много, – сказал Пунченок. Он поднялся с занесенной над головой гранатой.
– Вверх руки!
– А ноги куда деть? – видя перед собой грозного парня в гражданском, как можно наивнее спросил Чижеев.
Пунченок заметил, что из-под плаща насмешника выглядывает наведенное на него дуло автомата.
– Учтите: ваши головы взяты на мушку. Одно неосторожное движение – и в них появятся дырки, – предупредил партизан. – Вытащите руки из-под плащей.
– Не можем, погода мокрая… насморка боимся, – продолжал так же насмешливо Чижеев.
Видя, что противников не запугаешь и что они только по одежде походят на немецких солдат, Пунченок решился задать вопрос в лоб:
– Вы чеемы?
– А вы кто?
– Крымские партизаны.
– Тогда мы – крымские чеемы.
– Откуда знаете Калужского? – задал проверочный вопрос Пунченок.
Сеня сообразил, что Калужского мог знать только кто-либо из партизанского штаба. Курчавый парень на штабиста не походил, он больше смахивал на связного, о котором рассказывали в пещере.
– Оттуда же, откуда знаем, что тебя зовут Тарас Пунченок, – сказал Чижеев.
Это так поразило партизана, что он невольно опустил в карман гранату и уже растерянно спросил:
– Разве мы знакомы?
– Ага! Через Витю, если знаете такого.
– Значит, свои? – обрадовался партизан. – Тогда руку, товарищи.
– Вот теперь можно и нам не опасаться простуды, а то друг у меня хилый, – сказал Чижеев, кивая на Восьмеркина. Он дружески протянул руку и спросил: – Где ваши остальные?
– Здесь они. Мы прирезать вас хотели.
– Зря, могли на боксерский удар нарваться. Будьте знакомы – чемпион бокса Степан Восьмеркин, флотский тяжеловес и тяжелодум.
Из кустов вышли еще два человека.
– Тише, нас могут заметить, – обеспокоился Пунченок. – Сорвем всю музыку. Вы тоже автоколонну поджидаете?
– Нет, мы продуктами больше интересуемся, но и автоколонной можем заняться.
– Пока вот здесь все
– Тогда нужно совместно действовать, по общему плану.
Пунченок наскоро поделился своими планами и высказал пожелание захватить контрольный пункт.
– Ладно, регулировку движения мы со Степой на себя берем, – сказал Чижеев. – Направим, куда следует. А вы побольше мин закладывайте и людей с гранатами тащите, чтоб жарче было.
Моряки условились о сигналах, вместе с двумя партизанами пересекли у балки шоссе и, сделав большой полукруг, подобрались с другой стороны к контрольной будке. Здесь они нашли окопчик, залегли в нем и стали наблюдать.
Они ясно видели, как у немцев произошла смена постов. У контрольного пункта осталось всего лишь четыре человека. Один регулировщик находился против указателя с немецкими надписями у разветвления дорог, а остальные – два солдата и ефрейтор – ушли в будку. Регулировщики сменялись каждый час.
К вечеру движение на дороге резко сократилось: за час пронеслись только три грузовых машины и один мотоцикл. Начало смеркаться. Моряки и партизаны подползли еще ближе к будке и притаились за поленницей мелко нарубленных дров.
Вскоре на шоссе показался небольшой отряд мотоциклистов.
Забрызганные грязью мотоциклисты остановились у контрольного пункта и покатили дальше. Ефрейтор больше не возвращался в будку, он остался на дороге с регулировщиком.
– Видно, их квартирмейстеры или передовое охранение, – шепнул один из партизан. – Верный признак, что скоро появится автоколонна с войсками. Надо быстрей захватить будку, иначе проскочит мимо.
– Сейчас мы им смену устроим, – сказал Чижеев.
Он подкрался к будке и осторожно заглянул в окошко. Тесное помещение освещалось только колеблющимся светом железной печурки, у которой сидел на корточках рыжеволосый немец и ворошил дрова. Другой регулировщик спал на скамье, закрыв шапкой лицо.
Момент был удобный. Чижеев махнул рукой партизанам и Восьмеркину: «Выходите, мол, пора действовать».
Степан, как было условлено с Чижеевым, поднялся, набрал полную охапку дров и деловой походкой направился к дверям сторожки. С дороги на него никто не обращал внимания. Восьмеркин обтер у порога ноги, толкнул легкую дощатую дверь и, согнувшись, протиснулся в помещение.
Солдат, сидевший у печурки, решил, что вернулся ефрейтор, и, не поворачивая головы, о чем-то заговорил.
Восьмеркин молча бросил дрова в угол и выпрямился, зажав увесистое полено в правой руке.
Принесенные дрова, видимо, озадачили солдата: его начальник не имел привычки таскать топливо для подчиненных. Гитлеровец, недоумевая, повернулся и вдруг различил освещенную красноватыми отблесками пламени огромную фигуру незнакомца. Он отпрянул в сторону, но тяжелый удар по голове свалил его навзничь.