В сердце моем
Шрифт:
– Это все, на что мы можем пойти, - сказал я.
– Дешевле вы нигде не купите.
Он внимательно просмотрел листок с ценами и кивнул.
– Хорошо. Цена вполне подходящая. Я выпишу заказ.
– Но тут он изменил тон...
– А теперь, - сказал он, кладя листок в карман.
– Что получу за это я десять процентов?
На мгновение я опешил. Мне почти не приходилось иметь дело с представителями крупных компаний - у нашей фирмы были свои магазины, - но я сразу же решил, что потакать подобным приемам не следует.
– Мною не предусмотрены
– А вам ничего и не надо было предусматривать, - ответил он резко. Эти деньги удерживаются с окончательной цены. Никаких наценок не требуется.
– Но если мы должны заплатить вам десять процентов, то придется повысить цену, - доказывал я.
– Больше платить я не намерен. За эту цену я могу купить такие же туфли на дюжине других фабрик. Они только рады будут сделке. И я получу свои десять процентов.
– У нас это не принято, - начал я не очень убедительным тоном.
– Не принято, черт побери, - фыркнул он презрительно.
– В Сиднее любой мальчишка-посыльный, покупающий пирожки машинисткам на завтрак, получает полпенни от владельца лавчонки. Это закон бизнеса. Пора бы и вам здесь уразуметь это. Ну так как - получу я свои десять процентов или нет?
– Нет.
– Отлично, я получу их в другом месте.
Я был рад, когда он закрыл за собой дверь. Шел уже шестой час, и меня ждали другие дела. Я снял большой ключ с крючка на стене конторы и вышел на улицу. Там меня приветствовали громкими возгласами ребятишки.
Позади фабрики высокие ворота из оцинкованного железа вели в небольшой дворик; там сваливали весь мусор с фабрики, и оттуда городской мусорщик на своей телеге вывозил его на городскую свалку.
В одном из уголков двора сваливали мусор особого рода: рабочие сами собирали в мешки обрезки подошвенной кожи и приносили их сюда.
Каждый вечер, когда на фабрике затихали машины, молчаливые, оборванные, босые и грязные ребятишки пробирались сюда проулками и улочками со своими тачками и терпеливо ждали у ворот, пока им раздадут эти обрезки.
Ждали они и сейчас.
На этих обрезках кожи варился их обед, они же обогревали их закутанные в лохмотья тела, самый воздух в их домишках был пропитан запахом горелой кожи.
Эти кожаные обрезки дети называли "Коллиигвудским коксом".
ГЛАВА 14
В тридцатые годы твердые этические правила, которыми руководствовался деловой мир, заметно пошатнулись. До депрессии многие владельцы предприятий, производивших товары широкого потребления, гордились своей честностью в торговых сделках. Недоброкачественные продукты были, скорей, исключением, чем правилом, - подделки почти не были в ходу.
В те времена мебель делали еще из хорошего материала, и искусственная кожа обивки не скрывала плохих досок, ботинки не расползались под действием воды и грязи, и одежда шилась прочно и надолго,
Потогонная система еще не получила такого широкого распространения, как в последующие годы, когда она повлекла за собой очевидное снижение качества товаров. Монополии и комбинаты еще не прокатились, подобно девятому валу,
Одновременно с наступлением крупных предприятий на мелкие нарождались и новые этические правила, согласно которым отдельный коммерсант и предприниматель освобождался от всякой моральной ответственности перед своими клиентами.
Отныне он не знал угрызений совести, поскольку махинации, за счет которых он обогащался, можно было приписать какой-то абстрактной компании. Он не мог нести ответственность за жульничество, совершенное кем-то безликим.
Конкуренция испокон веков отличалась жестокостью, но до тридцатых годов какие-то обязательства перед покупателями все же сохранялись.
Теперь же покупателей начали постепенно приучать к мысли, что, платя как можно больше, они должны получать как можно меньше. Это вошло в систему.
Происходила быстрая переоценка ценностей. Всевозможные ухищрения в торговле, которые прежде казались невозможными и неминуемо вызвали бы гнев и возмущение, стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся в мире, основанном на конкуренции.
Разложение, начавшееся наверху, распространилось постепенно и на мелких торговцев и ремесленников. Все, кто поклонялся золотому тельцу, увидели в бесчестных махинациях путь к богатству и власти.
Эта переоценка ценностей отразилась не только на тех, кто считал продажность неизбежным спутником коммерческой деятельности, но и на тех, кто с ней боролся. Представители этой второй группы - профсоюзы, сторонники социализма - окрепли благодаря тем самым силам, которые готовы были бы смести их с пути.
Распространившаяся повсеместно лихорадка охватила и рабочих "Модной обуви"; убедившись, что честность ничего им не дает, они стали работать недобросовестно - как говорится, "ловчить". Это был ответ на то, что их самих лишали чувства уверенности в завтрашнем дне, подвергали нещадной эксплуатации.
Все мы одной веревочкой связаны. Ну и пусть все катится к черту!
Как-то я шел через фабрику, отбирая модельные туфли для розничных магазинов фирмы, которые обычно объезжал раз в неделю для проверки отчетности. Вдруг я заметил, что один из мастеров, мистер Коррел, смазывает йодом подкладку дамских туфель, стоящих перед ним на скамеечке.
Делал он это порыжевшей ваткой, которую смачивал время от времени йодом из большой бутыли.
– Что это вы задумали?
– спросил я.
– Отличное средство, - ответил Коррел.
– Женщины эти туфли с руками отрывают, - едва только почуют запах йода.
Я взял в руки одну туфлю и заглянул внутрь, в верхней части стельки были проделаны три небольших прореза уголком - в них проглядывала подкладка из красной бумазеи.
Эта подкладка, однако, вовсе не лежала под всей стелькой. Брался небольшой лоскуток бумазеи и приклеивался как раз под дырочками. На белой кожаной стельке, в пятке золотыми буквами было напечатано: "Лечебные туфли доктора Бэддока. Монопольное право на продажу: Эндрью Бентли". Эндрью Бентли был одним из наших лучших клиентов.