В случае беды
Шрифт:
Ветер дует по-прежнему, только более шквалисто, и назавтра обещают холодную погоду, может быть даже заморозки.
Всю неделю я много думал о том, что мною уже написано, и отдаю себе отчет, что пока говорил лишь про того человека, каким стал сегодня. Я категорически опроверг две-три легенды из числа самых вопиющих, но остаются другие, которые мне важно разрушить, а для этого я вынужден обратиться к временам более отдаленным.
Например, из-за моей внешности все, даже люди, которые якобы хорошо меня знают, обычно уверены, что я из тех, кто вышел прямо из деревни
Свет я увидел в Париже в родильном доме на улице Сен-Жак, а мой отец, почти всю жизнь проживший на улице Висконти, что за Французской Академией, принадлежал к одному из самых древних родов Рена. Сьеры Гобийо участвовали в Крестовых походах, позднее один из Гобийо состоял капитаном мушкетеров, а другие в большинстве своем носили судейские мантии и были более или менее известными членами парламента Бретани.
Я этим вовсе не чванюсь. Луиза Фино, моя мать, была прачкой с улицы Турнель, и когда мой родитель сделал ей ребенка, околачивалась в пивных на бульваре Сен-Мишель.
Мой характер вряд ли можно объяснить биографическими подробностями, а уж выбором определенного образа существования, если подобный выбор вообще имел место, нельзя и подавно.
Мой дед Гобийо вел в Рене жизнь крупного буржуа и кончил бы председателем суда, если бы на пороге пятидесятилетия его не унесла эмболия.
Что до моего отца, приехавшего в Париж учиться праву, он там и застрял в одной и той же квартире на улице Висконти, где скончался сравнительно недавно и где его пестовала старая Полина, у которой на глазах он родился, хотя она была всего на двенадцать лет старше.
В ту пору еще сохранился обычай приставлять к детям малолетних нянек, и Полина, которую мои дед и бабка взяли в услужение еще девчонкой, осталась неразлучна с моим отцом до самой его кончины, образуя вместе с ним весьма любопытную пару.
Не потерял ли отец интерес ко мне с самого моего рождения? Не знаю. Я не спрашивал об этом ни его, ни Полину, которая еще жива. Ей исполнилось восемьдесят два года, и я иногда ее навещаю. Она сама обихаживает себя на той же самой улице Висконти, ей почти отказала память, за исключением самых давних событий из тех времен, когда мой отец еще ходил в коротких штанишках.
Может быть, он не верил, что ребенок Луизы Фино — от него, а может, у него была тогда другая любовница?
Как бы то ни было, первые два года жизни я провел у кормилицы где-то под Версалем, куда в один прекрасный день явилась моя мать; она забрала меня и отвезла на улицу Висконти.
— Вот твой сын, Блез, — якобы сказала она.
Она опять была беременна. Затем, как часто рассказывала мне Полина, мать прибавила:
— Через неделю я выхожу замуж. Проспер ничего не знает. Если ему станет известно, что у меня уже есть ребенок, он, наверно, не женится на мне, а я не хочу упускать случая: он человек порядочный,
С этого дня я зажил на улице Висконти под крылом Полины, для которой был сначала чем-то настолько таинственным, что она боялась ко мне прикоснуться.
Моя мать действительно вышла замуж за продавца магазина «Братья Але»; его гораздо позже я увидел уже в сером фартуке продавца скобяного товара в магазинах Шатле, когда покупал садовые стулья для нашего дома в Сюлли. У них было пятеро детей, моих сводных сестер и братьев, которых я не знаю и которые, видимо, ведут безвестную трудовую жизнь.
Проспер умер в прошлом году. Мать отправила мне траурное уведомление. На похороны я не поехал, но послал цветы и дважды навестил накоротке домик в Сен-Море, где живет теперь моя мать.
Нам нечего сказать друг другу. Между нами нет ничего общего. Она смотрит на меня как на чужого и лишь приговаривает:
— Вид у тебя преуспевающий. Ты счастлив, вот и хорошо.
Мой отец вступил в адвокатуру и открыл контору у себя в квартире на улице Висконти. Как долго он вел жизнь старого студента? Мне трудно об этом судить. Внешне он был на меня непохож: породистый, красивый, он отличался той элегантностью, которая меня восхищала в иных мужчинах его поколения.
Человек образованный, он вращался среди поэтов, художников, мечтателей и девок, и мне часто приходилось видеть, как он неуверенной походкой возвращался домой после двух часов ночи.
Ему случалось приводить с собой женщин, остававшихся у нас на ночь или месяц, а иногда, как некая Леонтина, и даже дольше. Она так вросла в наш дом, что я уже думал: она заставит отца жениться на ней.
Это меня не огорчало, скорее, напротив. Я изрядно гордился, что живу в иной атмосфере, чем мои соученики по школе, а затем лицею, и еще больше был горд, если отец сообщнически подмигивал мне, когда, например, Полина обнаруживала в доме новую пансионерку и начинала дуться.
Помню, как она выбросила одну такую особу за дверь с энергией, удивительной в столь маленькой женщине, и, разумеется, в отсутствие отца, который, должно быть, находился во Дворце. Полина кричала девице, что та грязная, как половая тряпка, и слишком сквернословит, чтобы оставаться еще хоть час под крышей порядочного дома.
Был ли отец несчастен? Я почти всегда вспоминаю его улыбающимся, хотя и невесело. Он был слишком стыд-т лив, чтобы сетовать на судьбу, и деликатность его сказывалась в той легкости, какую он распространял вокруг себя и какой я больше ни в ком не встречал.
Когда я только-только начал изучать право, он в свои пятьдесят был еще красив, но уже хуже переносил спиртное и, случалось, по целым дням отлеживался.
Отец знал о моих первых шагах у мэтра Андрие. Два года спустя присутствовал на нашей с Вивианой свадьбе. Хотя на улице Висконти мы жили столь же независимо друг от друга, как постояльцы семейного пансиона, так что нам случалось по три дня не видеться, я убежден, что он болезненно ощущал пустоту, образовавшуюся из-за «моего ухода из дому.