В случае беды
Шрифт:
К старости Полина утратила прежнюю приветливость и терпимость, стала обращаться с отцом не как с хозяином, а как с нахлебником, навязав ему режим питания, вызывавший у него отвращение, охотясь за бутылками с вином, которые он вынужден был прятать от нее, и даже разыскивая его вечерами по кабакам квартала.
Мы с отцом никогда не задавали вопросов друг другу. Ни разу даже намеком не обмолвились о нашей личной жизни и уж подавно о наших мыслях и чувствах.
Даже сейчас я не знаю, не была ли в свое время Полина для него чем-то иным, нежели просто домоправительницей.
Он
Все это мне требовалось сказать не из сыновнего почтения, а потому, что квартира на улице Висконти оказала, быть может, известное влияние на мой глубинные вкусы. В самом деле, для меня отцовский кабинет, стены в котором до потолка были уставлены книгами, кипы журналов валялись прямо на полу, а окна в мелкую клетку выходили на средневековый двор и бывшую мастерскую Делакруа, остался образцом места, где приятно жить.
Поступая на юридический факультет, я мечтал не о быстрой и блестящей карьере, а о кабинетном существовании и собирался стать не адвокатом по уголовным делам, а ученым-юристом.
Сохранил ли я в душе верность былому идеалу? Предпочитаю не задаваться подобным вопросом. Я был типичным блестящим студентом, и когда мой отец возвращался ночью домой, он почти всегда видел свет в моей комнате, где я часто занимался до самого рассвета.
Мои представления о будущей карьере настолько совпали с мнением преподавателей, что они, не спросясь меня, переговорили обо мне с мэтром Андрие, тогдашним старшиной адвокатского сословия, которого и сейчас еще почитают за одного из виднейших адвокатов первой половины нашего века.
Перед моими глазами стоит визитная карточка, которую я нашел однажды в утренней почте; на ней под выгравированным текстом тонким, очень «артистическим», как тогда еще выражались, почерком, была написана всего одна фраза:
«Мэтр Робер Андрие будет признателен Вам, если вы как-нибудь утром от десяти часов до полудня зайдете к нему в контору на бульваре Мальзерб, 66».
Я наверняка сберег эту карточку, хранящуюся, вероятно, вместе с другими сувенирами в особой папке. Мне было двадцать пять лет. Мэтр Андрие слыл не только светилом адвокатуры, но и одним из элегантнейших людей во Дворце и, по слухам, вел роскошную жизнь. Его квартира произвела на меня сильное впечатление, в особенности просторный кабинет, строгий и утонченный одновременно, окна которого выходили на парк Монсо.
Позже я чуть не выставил себя на посмешище, заказав обшитую шелковой тесьмой куртку из черного бархата, похожую на ту, в какой был тем утром Андрие. Спешу добавить, что я ни разу не надел ее и отдал прежде, чем она попалась на глаза Вивиане.
Мэтр Андрие предложил мне стажироваться у него, что было для меня полной неожиданностью: ему без того помогали трое адвокатов, уже сделавших себе имя.
Не скажу, чтобы он физически походил на моего отца, и тем не менее обоих при всем различии судеб объединяли общие черты, которые, возможно, были просто приметами эпохи.
Например,
Мэтр Андрие пользовался репутацией юриста исключительного масштаба, был в моде и числил среди своей клиентуры художников, писателей и звезд оперы.
Я работал в одном помещении с высоким рыжим парнем, ушедшим впоследствии в политику, и до нас доносилось лишь эхо светской жизни патрона. На первых порах я не видел его по целым месяцам, а досье и инструкции получал от некого Мушонне, правой руки Андрие.
Часто по вечерам в доме устраивался званый обед или прием. Два-три раза я заметил в лифте г-жу Андрие, которая была гораздо моложе мужа, слыла одной из первых парижских красавиц и была в моих глазах существом совершенно недосягаемым.
Признаюсь, что первое воспоминание о Вивиане оставили во мне ее духи, которыми пахло в лифте, куда я как-то под вечер вскочил сразу после нее. В другой раз Я увидел ее саму, всю в черном, с вуалеткой на глазах, когда она садилась в длинный лимузин, а шофер придерживал распахнутую дверцу.
Ничто не позволяло предугадать, что она станет моей женой, но именно так и получилось.
В отличие от многих хорошеньких женщин она появилась не из полусвета или театра, а вышла из почтенной провинциальной буржуазии. Ее отец, сын перпиньянского врача, был капитаном жандармерии, из-за перемещений по службе исколесил с семьей чуть ли не всю Францию и, выйдя наконец на пенсию, вернулся в родные Пиренеи, где занялся пчеловодством.
Мы ездили к нему прошлой весной. Ему тоже случается провести несколько дней в Париже, правда, с тех пор, как он овдовел, — реже.
Вначале я не знал, что примерно каждые два месяца мэтр Андрие устраивает обед для своих сотрудников, и вот на одном из таких обедов меня впервые представили Вивиане. Ей было тогда двадцать восемь, и в браке она состояла седьмой год. Мэтру Андрие уже перевалило за пятьдесят, и он долго вдовствовал после смерти первой жены, от которой имел сына. Этот сын, молодой человек двадцати пяти лет, жил в каком-то швейцарском санатории и, по-моему, теперь умер.
Я уродлив и не преуменьшаю своего безобразия, а потому вправе прибавить, что оно искупается впечатлением мощи или, вернее, воли, которой от меня веет. Кстати, это один из моих козырей в суде, и газеты достаточно много писали о моем магнетизме, а потому мне тоже позволено упомянуть о нем.
Эта концентрированная жизненная энергия — единственное убедительное для меня объяснение интереса, с первого дня проявленного ко мне Вивианой и граничившего подчас с гипнотической одержимостью.
Во время обеда я, как самый молодой, сидел довольно далеко от хозяйки, но чувствовал на себе ее любопытный взгляд, и когда мы перешли пить кофе в гостиную, она подошла и села рядом.