В тихом омуте...
Шрифт:
Всю дорогу мы о чем-то непринужденно болтали, я оправдывала ее ожидания во всем; это был треп на грани фола – в нем было много намеков на мужчин, и на секс с мужчинами, и на секс вообще, и это было естественным продолжением вечера. Легкая стервинка в стиле ее обожаемой Марлен Дитрих и упоминание Сюзен Зонтаг в качестве проводника альтернативной политической эротики вконец убили Алену – я чувствовала, что она едва сдерживается, чтобы не бросить руль и повернуться ко мне.
Я отпускала двусмысленные фразы, но не давала Алене времени на то, чтобы ответить на
Когда мы добрались до этого широко разрекламированного Аленой кабака, она уже увязла во мне, как муха в патоке. Ее сбивала с толку моя нынешняя природа: я была чересчур умна, чтобы быть чувственной, и чересчур чувственна, чтобы быть умной. У меня было сопоставимое с Алениным образование и совершенно отличный от Алениного взгляд на мир. Я не брала инициативы на себя, потому что “Надругательству” предпочитала “Изнасилование”; я курила тот же табак… Мне даже удалось ввернуть пару фраз из любимого Аленой Макса Фриша и сделать необходимую паузу, чтобы именно она закончила цитату. Материализовавшись из воздуха, я воплотила в себе все ее тайные и явные устремления и набросала ей столько загадок, что проще было довериться мне, чем начать их разгадывать.
Черт возьми, Ева! Ну, как вы меня находите?
"С ума сойти! – высказался за всех Иван. – Извини за пролетарскую прямоту. Скрежещем резцами от восхищения!"
…“Бронкс” оказался закрытым клубом, куда Алена провела меня по своей клубной карточке. Здесь ее хорошо знали, судя по количеству поцелуев, которые Алена раздавала направо и налево.
Три низких зала со стенами, изгаженными граффити, не произвели на меня никакого впечатления. А стилизованный хлам, оправдывающий название – “Бронкс”, просто насмешил, о чем я и сказала Алене, когда она спросила меня – ну, как?
– Концептуальное убожество.
Из всех напитков я выбрала текилу; во-первых, потому, что ее прием тоже был связан с ритуалом, который я так любила; и, во-вторых, я легко справлялась с опьянением от текилы, а сейчас мне нужно иметь трезвую голову.
Алена, посмеиваясь, сдала мне всех посетителей – киношных альтернативщиков, дутых клипмейкеров, мрачных джазмснов, позабывших, как выглядит саксофон, и прочую артистическую сволочь.
Никого из них я не знала, знакомым показался только один – маленький Башлыков, гений эпизода; еще во ВГИКе я смотрела ему вслед, выворачивая голову. Башлыков гоголем подскочил к Алене, по-домашнему расцеловался с ней и воззрился на меня.
С неподдельным интересом.
Выждав паузу, он галантно произнес неожиданно высоким голосом, который был мне знаком по нескольким нашумевшим фильмам:
– Позвольте лапку! Я засмеялась и протянула ему руку. Он поцеловал ее и от удовольствия шаркнул подметкой:
– Надеюсь, вас не ангажировала еще эта людоедка? Я развела руками, что означало ни “да”, ни “нет”.
– Не надейся, – внесла ясность Алена, – Ты бы представила меня девушке, старая корова! – ласково обратился Башлыков к Алене, игнорируя ее предыдущий ответ.
– Ева, –
– Я подозревал! Я подозревал, что именно Ева! Вот оно – лицо, еще не испорченное тысячелетней историей цивилизации, – почему-то возрадовался Башлыков. – Я Башлыков. Михаил Аветикович. Актер больших и малых академических театров… Или как там у классика?
– У классиков именно так, – сказала я.
– Между прочим, моя бабушка была чеченкой и пережила все ужасы депортации сорок четвертого года. А теперь историческая справедливость требует материальной компенсации… Алена, душка, дай денег на кино.
– Сколько? – спросила Алена, глядя только на меня.
– Сущие копейки… Каких-нибудь вшивых сорок тысяч баксов, чтобы закончить манифест эпохи. Для тебя же это карманные деньги, они у тебя в горшке с цветами зарыты, я знаю!
– Я по четвергам не подаю.
– А по пятницам? Ну, будь меценаткой! История искусств тебя не забудет!.. Ева, – Башлыков обратился ко мне, – приглашаю вас на главную роль. Без проб.
Я расплывчато улыбнулась и покинула их; в “Бронксе” неожиданно обнаружилось то, что могло поднять меня на недосягаемую высоту, – бильярд!
Затесавшись в нестройную толпу игроков, я через пять минут получила возможность взять в руки кий. И с удовлетворением отметила, что уроки, полученные у старой троцкистки Софьи Николаевны, не прошли даром. Под одобрительный гул я разделалась со всеми щенками от бильярда в течение короткого времени и закончила партию в гордом одиночестве.
Когда последний шар лег в лузу, послышались нестройные хлопки, восхищенные восклицания и недвусмысленные цокания языком – я имела большой успех, черт возьми, я готова была остаться здесь надолго!
– Может быть, со мной? – раздался низкий бархатный голос. Я обернулась и увидела молодого человека с расхожей внешностью покорителя женских сердец, этакого поджарого кобелька с хорошо посаженной головой и сросшимися бровями.
Кобелек, сладко улыбаясь, положил на зеленое сукно пятидесятидолларовую купюру, но этот дешевый шик не подействовал на меня. Я небрежно вынула из кармана мятую сотенную и накрыла ею жалкий штатовский полтинник.
Все вокруг засвистели, к нам начали подтягиваться зрители; чтобы не упасть лицом в грязь, кобелек достал еще одну купюру, и партия началась.
Он играл неплохо, но сегодня был мой вечер – мне фартило; два изящных приема, которым обучила меня старуха, были встречены на “ура”; я вытащила два совершенно безнадежных шара – меня готовы были короновать!
Я засунула выигранные деньги в карман, даже не взглянув на них, стряхнула мел с рук и только сейчас заметила Алену – Алена, не отрываясь, смотрела на меня, в ее зрачках прогуливались под руку восхищение и ревность. Если до этого я могла сомневаться, то теперь сомнений не было: удачно зажаренный цыпленок зародившегося Алсниного чувства был приправлен отличным бильярдным гарниром.