В тихом омуте...
Шрифт:
И больше ничего.
Ни записных книжек, ни засиженных временем открыток к Новому году и Дню Советской Армии, ни писем из глубинки от обстоятельных родственников – ничего, что хоть как-то могло быть связано с личной жизнью Сирина.
В коробке для документов я нашла только аттестат зрелости – Сирии окончил кишиневскую среднюю школу № 2; облупленный выпускной ромбик какого-то технического вуза, свидетельство о расторжении брака с гражданкой Филипповой и инструкцию по эксплуатации холодильника “Днепр”.
Перебирая все эти ненужные бумажки, я не могла отделаться от мысли,
Покончив со столом, я переместилась к тумбочке под телевизором – это было единственное укромное место во всей комнате.
И здесь мне повезло – между запечатанной коробкой с миксером “Рось” и шахматной доской я нашла целлофановый пакет с фотографиями. Все это шло вразрез с основательностью Сирина – ему бы больше подошел солидный альбом с изображением Нурекской ГЭС на обложке, чем этот пакет.
Я устроилась на ковре и начала терпеливо перебирать фотографии: лица на них ничего не говорили мне, большинство снимков относилось к пятидесятым и шестидесятым годам: прямые плечи в фасонах платьев у женщин, мужские белые полотняные костюмы, привет из Гурзуфа, привет из Мисхора, привет из Адлера, привет из Трускавца, привет из Мацесты… Я подумала о том, что даже толком и не разглядела лица Сирина, перед тем как убить его. А фотография в паспорте была далека от оригинала, как и все фотографии для документов.
Из всего массива бесполезных изображений я выделила свадьбу Сирина: молодой Леня Дрондин и молодая Вера Филиппова натужно улыбались в объектив, призрак расторжения брака еще не маячил у них за спиной. Эта фотография, единственная из всех, была подписана:
"Исходя из того, что у Верочки аллергия на стиральный порошок, обязуюсь носки, трусы и рубахи стирать собственноручно до скончания века. Леонид Дрондин. Дата. Подпись”.
Аллергия, очень мило. Должно быть, Сирину смертельно надоело стирать носки и трусы собственноручно, потому он и разошелся.
Кроме всей этой семейно-интимной лабуды, старух в фартуках, стариков с шашками и детей в костюмах зайчиков, было еще несколько полуофициальных фотографий: Сирии на какой-то конференции с указкой в руках и погонами старшего лейтенанта; Сирии возле какого-то присутственного места с погонами капитана; Сирии на банкете с погонами майора… Сирии без погон и практически без одежды, исключение составляют демократичные сатиновые трусы, на шашлыках, в окружении сугубо мужской компании.
Я переворошила фотографии – ничего, ничего, ничего! Сунув их в пакет, я забросила его в недра тумбочки. Оставалась последняя надежда – спальня. Но я уже знала, что и там ничего не найду.
Я была уже возле двери, когда неожиданная догадка чуть не сбила меня с ног – последняя фотография, сатиновые трусы! Я опрометью вернулась к тумбочке, вытащила пакет и достала фотографию на шашлыках.
Да! Да, да, да…
В компании полуголых мужиков отирался Александр Анатольевич! Он был на заднем плане, лет на пятнадцать моложе, с еще не сломанными ушами, но с коротким бобриком. Я не могла ошибиться.
Друг Сирина, позвонивший ему в утро накануне
Двадцать против одного – это и был Александр Анатольевич, бывший коллега по ФСБ, или КГБ, или как там все это называлось… Мужики с фотографии были поразительно похожи друг на друга – одинаковые короткие стрижки, функционально-военные, никаких вольностей, только коллеги могут выехать вот таким дружным коллективом на шашлыки.
Это была несомненная удача, ради одной этой фотографии стоило отправиться сюда – теперь я могу, по крайней мере, предположить, кто заказал Сирину убийство, Нимотси и Веньки. А та оперативность, с которой Сирии выполнил заказ, та оперативность, с которой Александр Анатольевич связался с Сириным, предполагали только искреннюю дружбу. Не исключено, что Александр Анатольевич мог заказать Сирину и что-то еще…
Я заложила фотографию в сборник Юнны Мориц – на всякий случай, – остальные положила на место, внимательно осмотрела все вокруг (не осталось ли следов моего торопливого пребывания), погасила свет в комнате и вышла в коридор. Там я постояла несколько секунд, лениво раздумывая, стоит ли посетить еще и спальню – наверняка я не найду там ничего, кроме эстампа с одинокой березой, аккуратной стопки белья и заправленной постели…
Неожиданный шорох у дверей заставил меня насторожиться. Вся вечерняя удаль испарилась из меня, как вода из луж знойным летним полднем. Одну ниточку ты получила, так что поклонись обстоятельствам в ножки и сделай ручкой!..
Я аккуратно отжала замок, приоткрыла дверь, но выйти из квартиры не успела.
Дверь с треском распахнулась, оглушительный удар сшиб меня с ног и бросил на пол… Нос оказался предательски хлипким, кровь фонтаном хлынула из него и оказалась соленой на вкус – я даже не подозревала, что она похожа на соевый соус, которым нас с Иваном угощал в далекие вгиковские времена знакомый китаец Ли…
Пока я разбиралась со своими мимолетными, а потому – острыми ощущениями, возле самой моей головы, размазанной на линолиуме, щелкнул затвор. И спустя секунду я увидела высокие ботинки на шнурках – сначала одну пару, а потом две других. Первая пара еще хранила следы дисциплинированной утренней чистки, но на подошвы уже налипли комья грязи и какой-то строительный мусор, несладкая у вас работа, ребятки!..
Мне ловко завернули руки за спину и защелкнули наручники – это вообще казалось фантастикой, во всяком случае, мои запястья отказывались в это верить, а потом я получила ощутимый удар в пах. И прежде чем боль расстроенной струной прозвучала в голове, успела подумать: счастье, что ты не мужик, иначе детородные органы тебе отбили бы напрочь…
– Лежать, сука! – с остервенением заорала первая пара ботинок, в то время как две другие мгновенно рассыпались по пустой квартире с надсадным криком: “Милиция! Всем на пол и руки за голову!"
Квартира надменно молчала, и через несколько минут, а может быть, секунд милиционеры вернулись ко мне.
Кто-то из милиционеров обшарил мой тощий рюкзак:
– Негусто!
Я аккуратно повернула голову на взволнованные азартные голоса, в которых чувствовалась досада гончих, не доставших лису: