В здоровом теле...

Монтанари Данила Комастри

Патриций бродил под домом Мордехая, прихватив с собой огромный кувшин медовухи, чтобы расположить к себе старую пьянчужку, и нарочно выбрал этот день, чтобы застать ее одну.

Он попробовал постучать.

Ничего. Дверь, как обычно, была заперта.

Шула никогда не выходила, говорил его друг. Весьма вероятно, что она затаилась в своей комнате, притворяясь, что ее нет дома.

Аврелий быстро оценил высоту окон и, убедившись, что его никто не видит, ловким прыжком взобрался на деревянный балкон, опоясывавший здание.

Комната кормилицы должна

была находиться на этом невысоком этаже. Ставни были закрыты, но сенатор долго тряс их, уверенный, что рано или поздно добьется ответа.

Наконец ему послышался какой-то шум внутри, и в неожиданно появившейся щели на миг мелькнул заплывший, красный от вина глаз.

Аврелий поднял перед собой кувшин с медовухой, словно пропуск, и створка медленно отворилась до конца.

Сенатору пришлось немало потрудиться, чтобы удержать кувшин вне досягаемости старухи, пытаясь при этом вытянуть из нее хоть какие-то признания.

— Что ты сделала с Диной? — властно спросил он.

— Ничего, я ничего ей не делала!

— Лжешь! — крикнул Аврелий, схватив кормилицу за края одежды и слегка встряхнув ее.

Понимала ли она в этот миг, что ее воспитанница мертва?

— Я не виновата, что это не сработало! — заблеяла Шула, хныча.

Длинная дрожь пробежала по спине патриция.

— Что не сработало? — прошептал он.

— Я знаю, что нельзя! Господь сказал не поклоняться идолам! Но это был всего лишь маленький амулет! Она, наверное, сняла его, потому он и не подействовал.

— Какой амулет? — разочарованно осведомился римлянин. Возбуждение, которое он испытал мгновение назад, когда поверил, что близок к истине, бесследно улетучилось.

— Это был медальон, мешочек из оленьей кожи, а в нем два червячка, из тех, что водятся в голове у фаланги. Я купила его на свои сбережения у одной знахарки для моей Дины. Все знают, что в голове у этого мохнатого паука живут гусеницы, которые, если носить их на груди, не дают зачать. Но она, наверное, сняла его… глупышка, она в такое не верила. Я не виновата, что она забеременела!

— Значит, ты знала о ребенке, старая лгунья! — взорвался Аврелий. — И ты помогла ей избавиться от него, верно? Чем ты ее напоила? Змеиной кровью? Соком аспида?

Старуха в ужасе отбивалась.

— Или ты использовала ту длинную иглу… — Патриций содрогнулся при мысли о хрупкой Дине, доверившейся дрожащим рукам пьяницы.

— Нет, господин, нет! — простонала Шула, бросаясь на пол и пытаясь обнять его колени. — Это правда, я пыталась ей помочь. Но это было раньше, до того, как она решила оставить ребенка!

— Помочь, значит? — набросился на нее патриций. — И как же?

— Я послала ее к гадалке, которая продала мне амулет. Но не говори Мордехаю, он выгонит меня из дома! Я бедная старуха, у меня никого на свете нет. Кто меня накормит?

— Напоит, ты хотела сказать! Ну, рассказывай о знахарке, живо!

— Я знала ее мать… она предсказывала будущее. Когда бедная Рахиль умерла, я осталась единственной женщиной в доме, а для евреев нехорошо, когда вдовец остается один. В молодости

я была почти красива, ты не поверишь. И звали меня Шуламит, как прекрасную Суламиту, что утешала старость нашего Мессии Давида. Я надеялась, что, живя под одной крышей, хозяин однажды… Я была уже не девочка, это правда, но и он был в годах и не мог требовать многого. Но дни шли, а я оставалась служанкой, чем-то вроде предмета мебели, к которому так привыкают, что перестают замечать. Тогда я решила что-то предпринять. Я слышала об одной колдунье, говорили, она творит чудеса. Я пошла к ней, и она попыталась мне помочь. К несчастью, звезды были ко мне неблагосклонны. Даже любовное зелье не подействовало на Мордехая. Вот так от разочарования я и начала пить. Но к гадалке я все равно ходила, привыкла, это был единственный светлый миг за всю неделю. Моя единственная отрада. Потом знахарка умерла, и ее место заняла дочь. У нее-то я и взяла амулет.

— И ты послала к ней Дину!

— Да, но это было раньше, когда она еще хотела избавиться от ребенка. Потом она передумала: решила бежать со своим парнем.

Записка! Значит, Дина просила у отца прощения за побег с Рубеллием.

— Когда она хотела уйти?

— В ту же ночь. Но к вечеру она уже была мертва.

— Как зовут знахарку?

— Эрофила. У нее лавка близ Винного порта.

Аврелий задумался. Если молодые люди решили бежать, Рубеллий, очевидно, ждал Дину в условленном месте и, должно быть, забеспокоился, когда она не пришла.

Если только не он сам был виновником ее исчезновения.

Шула тем временем пришла в себя, и в ее покрасневшем глазу блеснул подозрительный огонек.

Аврелий поднял кувшин с медовухой и покачал им.

— После несчастья он не осмелился явиться сразу. Она велела ему ждать, что бы ни случилось, они не в первый раз меняли планы в последнюю минуту. Дина, бедняжка, вечно была под надзором этого подозрительного Элеазара. Но в конце концов юноша не выдержал и вошел в дом, когда Мордехая не было.

— Когда? — затаив дыхание, спросил римлянин.

— Два дня спустя, нет, может, три. Не помню. Он ждал ее и ждал… боялся, что она передумала! — Взгляд старухи стал злобным. — Я сказала ему, что она умерла. Он аж окаменел! Так ему и надо, негодяю! — с нажимом заявила она, протягивая руку к медовухе.

Аврелию надоело это перетягивание каната, и он отдал кувшин.

Кормилица жадно отпила, и благотворное действие напитка тут же сделало ее более разговорчивой.

— Я его пинками выгнала, а когда пришел Элеазар…

— Элеазар! — встревоженно воскликнул Аврелий. — Ты ведь не сказала ему о Рубеллии! Тот способен его убить!

— Еще как сказала! Уже неделя прошла. Да какая разница? Если убьет, одним гоем меньше станет! — пробормотала Шула, уже полностью во власти хмельного напитка.

Аврелий бегом спустился по деревянной лесенке и оказался на площади.

Дом Элеазара был недалеко, и он поспешил туда, хотя и знал, что не застанет его: этот безумный фанатик, должно быть, уже давно ищет Рубеллия.