В здоровом теле...
Шрифт:
Аврелий поднял крышку, ожидая, что она окажется запертой.
Но сундук был открыт. Ряд великолепных масок из драгоценного металла аккуратно лежал среди свертков дорогих тканей.
В комнатке разлился сильный запах амбры.
Патриций порылся в легких шелках. На дне сундука он наткнулся на гладкую изогнутую поверхность, и его пальцы сомкнулись на маленьком шарике.
Он с интересом рассмотрел его в тусклом свете, проникавшем из отдушины: амбра, и самого лучшего качества.
Поискав еще, он нашел еще два шарика, покрупнее первого, и браслет,
Он в недоумении закрыл сундук. Там, среди золотых масок, драгоценностей и шелков, было целое состояние.
И какая-то уличная девка оставила бы это без присмотра, даже без хлипкого замка?
Прежде чем покинуть бордель, Аврелий бросил последний взгляд на комнатку влюбленных.
И он увидел его, в углу стены, у самого ложа: маленькое сердечко, в котором тесно переплетались буквы Р и Д.
XIII
Девятый день до октябрьских Календ
Демофонт выбрал тогу, чтобы предстать перед сенатором Стацием: он счел уместным подчеркнуть свое достоинство римского гражданина, недавно обретенное вместе с другими столичными лекарями-чужеземцами.
Аврелий же принял его в домашней одежде, словно какого-нибудь раба.
Стоя в кабинете патриция, грек обливался холодным потом.
Когда он увидел, что плату за его роскошную квартиру удвоили под угрозой немедленного выселения, он заключил, что что-то пошло не так. А ведь он не забывал регулярно передавать Минуциону солидное подношение, чтобы тот держал аренду на низком уровне, отыгрываясь затем на жильцах верхних этажей.
Лишь в тот миг, когда грозный сенатор соизволил поднять на него глаза, Демофонт начал понимать: он помнил это суровое, изможденное лицо, эти пронзительные глаза. В прошлый раз, когда он их видел, они были смиренно опущены.
И он велел грубо вышвырнуть его вон, приняв за нищего! Хороша же мания у римских магистратов — разгуливать в переодетом виде, чтобы сбивать с толку порядочных людей.
Глаза, что сейчас смотрели на него, не имели ничего общего со смирением, напротив, в них сквозила отнюдь не сулившая ничего хорошего властность.
— Итак, Демофонт, что насчет того договора?
— Благородный сенатор, ты просишь половину моих доходов.
— Если у тебя ни гроша, почему ты не выбрал дом для простолюдинов? — передразнивая, ответил Аврелий.
— Минуцион меня уверял…
— Мой управляющий, как ты, должно быть, знаешь, сменился. Теперь это Проб, тот самый, которому ты отказал в лекарстве для больного ребенка.
— Но, благородный сенатор…
— Никаких «но». Вот новый договор. Если нравится — подписывай, если нет — убирайся. Рим полон борделей, и поблизости от них тебе будет нетрудно устроить славную амбулаторию для шлюх!
— Сенатор, я…
— Я позвал тебя не для того, чтобы говорить о квартирах. Расскажи-ка мне о своей коллеге из Пергама, той, что практикует в твоих краях. Ты ее знаешь? Приходилось иметь с ней дело?
— Слышал о такой… — уклончиво пробормотал Демофонт.
— Только слышал?
— Тьфу! Да она знахарка, колдунья для черни! Если бы я боялся всех целительниц и ведьм в округе… Пара припарок да дюжина магических формул — вот и все ее лечение. Я — и бояться ее конкуренции? Ты, должно быть, шутишь! Конечно, она добросовестнее других повитух, я это признаю. Я и сам иногда посылал к ней больных… у меня нет времени заниматься всеми! Так что, когда ко мне приходит какая-нибудь бабенка с пустяковой проблемой, я предпочитаю направить ее к ней, в том числе и чтобы не наживаться на бедных людях. Та девица, конечно, не может претендовать на мои расценки: пара ассов, пара кур — и она довольна.
— Стало быть, Мнесарета — это знахарка, колдунья для простолюдинок.
— Да, и неплохая повитуха, в общем-то, но не более того.
— А что ты скажешь о хирургических операциях, которыми она так знаменита?
— Легенды, басни черни! Уж я-то знаю этих целительниц! Сначала запугают пациента, убедив его в крайней тяжести недуга, потом вмешиваются с парой-тройкой таблеток, и, когда хворь проходит, распускают слух о чуде. Да неужели ты думаешь, что, будь она так хороша, она бы сидела в этой вонючей дыре, леча рабов и поденщиков?
— Понимаю, Демофонт. Ты зарабатываешь гораздо больше, значит, ты и гораздо лучше. И я рад, что ты делаешь деньги, потому что отныне значительную их часть ты будешь отдавать мне. Но есть и другое. Мне нужны сведения об одной твоей клиентке, девушке, что приходила к тебе несколько недель назад, чтобы сделать аборт.
— Знаешь, сколько их приходит!
— Но ты берешь только тех, кто может заплатить, разумеется. Я говорю о еврейке, лет шестнадцати. Ее, вероятно, сопровождал один из постоянных посетителей дома Оппии.
— А, теперь припоминаю… — воскликнул Демофонт, готовый на все, чтобы угодить патрицию. — Да, да, я дал ей лекарства, но потом больше ее не видел.
— Какие лекарства?
— Кажется, я прописал ей алоэ. Или, может быть, брионию.
— Как выглядел ее спутник?
— Так, мне кажется… — Демофонт вглядывался в бесстрастное лицо магистрата в надежде уловить хоть тень одобрения. — Кажется, он был блондином.
— А, ну да, блондин, и звали его Юний, верно?
— Юний, да… думаю. Она была брюнеткой, в этом я уверен!
— Все иудейки — брюнетки! Жаль, что от тебя никакого проку. Я мог бы принять это во внимание при составлении договора!
— Но я их правда помню, благородный Аврелий! Я их прекрасно помню!
— А помощника, некоего Апеллия, знаешь?
— Впервые слышу! — поспешил заверить лекарь.
— Достаточно, Демофонт. Отныне по поводу аренды обращайся к Пробу и будь очень внимателен: один день просрочки — и окажешься на улице!
— Но, благородный Стаций, славнейший сенатор…
— Вон! И, кстати, тогу носят на другом плече, на тот случай, если тебе еще представится возможность щегольнуть своим новым гражданством!