В здоровом теле...
Шрифт:
Кастор видел, как сгущаются тучи.
Вот что бывает с теми, кто радеет за общее благо.
Защищая других, платишь сам.
«Если бы я молчал…» — думал он.
— У меня есть для тебя поручение.
— Не сейчас, господин. Я не смогу исполнить его с должным усердием. Я плохо спал этой ночью, с наемным убийцей в постели и…
— Тебе ведь нравится одеваться элегантно, Кастор?
— Скромно скажу, вкус у меня есть, господин!
— Я кое-что для тебя приготовил!
Все еще не ведая о злосчастной миссии, что уготовил
— Мне идет! — наконец с удовлетворением прокомментировал он, и лишь тогда, увидев его в полном облачении, Аврелий объяснил, в чем именно заключается его задача.
Неповторимые слова и жесты, которыми отреагировал вольноотпущенник, были таковы, что повергли в шок не только благочестивого Париса, но и Поликсену, которая полагала, что в борделе изучила все возможные непристойности.
Аврелий не обратил на это внимания. Ему предстояло исполнить еще один, тягостный долг.
Когда римлянин вошел в его комнату, старик снимал филактерии.
Медленным жестом он закончил разматывать ленты с руки и пальцев, благоговейно поцеловал их и убрал, аккуратно сложив, в шкатулку.
Патриций подождал, пока друг закончит обряд, прежде чем заговорить.
— Я его нашел, Мордехай.
Еврей не шелохнулся.
Никакой реакции, ни единого вопросительного взгляда на лице, изрезанном глубокими морщинами.
— Я знаю имя отца ребенка, — уточнил патриций, словно тот не понял.
— Я не хочу его знать, — спокойно ответил старик.
Затем он подошел и своей морщинистой рукой похлопал друга по плечу.
— «Мне отмщение, Я воздам», — говорит Господь Бог Саваоф. В Торе написано, что Вечный обрек Каина на скитания по миру и наложил на его чело знак, чтобы все знали о его преступлении. Но Он также повелел, чтобы тот, кто поднимет руку на братоубийцу, был наказан в семьдесят раз по семь более самого Каина. Так что не говори мне имени этого человека, ибо я не подниму на него руки.
Аврелий растерянно на него посмотрел.
— Проблематичный у вас бог, Мордехай!
— Знаю, за это мы его и любим, — с гордостью ответил тот. — Я скоро уезжаю, друг мой. Благословляю тебя за все, что ты пытался сделать, и если я не ненавижу этот город, то лишь потому, что ты — его часть. Но я не могу больше оставаться. Дина мертва, и я впервые чувствую себя чужаком в Риме. Я прожил слишком долго и не оставил потомства. Теперь я устал. Мое единственное желание — умереть в Эрец-Исраэль, на земле моих отцов.
— Мордехай, твою дочь убили! — на одном дыхании выпалил Аврелий.
Он боялся, что если промедлит еще, то не найдет в себе смелости ничего ему объяснить.
— Я и этого не хочу знать! — крикнул старик, резким жестом отстраняя его.
— Мордехай! — воскликнул патриций, хватая друга за худые руки и заставляя его посмотреть на себя. — Она умерла не от аборта, ее убили, потому что она видела то, чего не должна была видеть.
— Убили… И отец ребенка тоже… — Старик казался потерянным, словно давящая тяжесть горя лишала его ясности ума. — Дина была прелюбодейкой, она отдалась идолопоклоннику, — пробормотал он, словно говоря сам с собой.
— Нет. Он не был язычником, он был евреем. Обрезанным евреем!
— Это правда? — с подозрением спросил Мордехай.
— Даю тебе слово римского сенатора! — парировал Аврелий. — Они бы поженились перед раввином Остии, как только расторгли бы договор с Элеазаром. Он сам сможет тебе это подтвердить.
— Еврей! — повторил Мордехай, и в его глазах зажегся бледный огонек надежды. — Ее убили. Она не предала свой народ, не продалась язычнику, не погубила жизнь, которую даровал ей Всевышний. Она все еще была одной из нас!
Морщинистое лицо, казалось, разгладилось, и отблеск, появившийся мгновение назад в потухшем взгляде, на миг превратился во вспышку радости.
Старик, дрожа, воздел руки к небу.
— Хвала Вечному, что вывел нас из рабства египетского! — с благодарностью воскликнул он, пока Аврелий молча удалялся, закрывая за собой дверь.
XVIII
Шестой день до нон октября
Оппия взвизгнула от радости, когда перед ней во всем своем великолепии предстал очаровательный восточный принц.
Грек прибыл с великой помпой, в носилках Аврелия, а впереди шли глашатаи, расчищавшие дорогу криками: «Дорогу Птолемею Кастору! Дорогу благородному Кастору!» Сводня была почти напугана этим высоким сановником, который так открыто выказывал ей свое расположение.
— Сладчайшая моя, сегодня нет праздника?
— Входи, входи, народ скоро соберется! — восторженно приветствовала его сводня.
Затем, опасливо оглядевшись, спросила:
— А твой друг, сенатор?
— Не думаю, что он придет.
— И слава богам! Он мне не слишком-то симпатичен, знаешь ли! У него такие неприятные манеры, не то что у тебя — всегда корректные и благородные! Что тут скажешь, сразу видно, когда человек получил изысканное воспитание!
— Мне посчастливилось иметь прекрасных учителей! — скромно отнекивался Кастор, мимолетно вспомнив жестокого надсмотрщика, который с кнутом в руке преподал ему азы хороших манер в переулках Александрии. — Но ты не суди Аврелия строго. Да, ему не хватает некоторых тонкостей, но он хороший человек. В любом случае, будь спокойна: сегодня вечером у него другие дела, — заверил грек, пытаясь представить себе хозяина, вооруженного универсальным ключом, который он сам ему и предоставил — память о некоторых его прежних трудовых подвигах. Как тот ждет в ночи подходящего момента, чтобы проникнуть в спальни на задворках лупанария. Именно поэтому было так важно, чтобы Оппия ни на миг не ускользнула от внимания своего царственного ухажера.