Валентин Катаев
Шрифт:
— К черту! Собаку! Которая! Читает! Газету!! — хором Подхватили сотрудники, отправляясь в пивную.
Это было год тому назад.
Раздался телефонный звонок. Редактор схватил трубку и через минуту покрылся очень красивыми розовыми пятнами.
— Слушайте! — закричал он. — Слушайте все! Появился младенец! С бородой! И с усами! Это же нечто феерическое! Фотографа! Его нет? Послать за фотографом автомобиль!
Через четверть часа в редакцию вошел фотограф.
— Поезжайте! — задыхаясь, сказал редактор. — Поезжайте поскорее! Поезжайте снимать малютку,
— Не беспокойтесь, — сказал фотограф. — Мы выходим в среду, а они — в субботу. Малютка будет наш. Мы первые покажем миру бакенбарды малютки.
Но те, которые выходили в субботу, были тоже не лыком шиты.
Впрочем, об этом мы узнаем своевременно.
На следующий день редактор пришел в редакцию раньше всех.
— Фотограф есть? — спросил он секретаря.
— Не приходил.
Редактор нетерпеливо закурил и, чтобы скрасить время ожидания, позвонил к тем, которые выходили в субботу:
— Алло! Вы ничего не знаете?
— А что такое? — наивно удивился редактор тех.
— Младенец-то с бородой, а?
— Нет, а что такое?
— И с усами. Младенец.
— Ну да. Так в чем же дело?
— Портретик будете печатать?
— Будем. Отчего же.
— В субботку, значит?
— Разумеется, в субботу. Нам не к спеху.
— А мы — в среду… хи-хи!
— В час добрый!
Редактор повесил трубку.
— Ишь ты! «Мы, — говорит, — не торопимся». А сам небось лопается от зависти. Шутка ли! Младенец с бородой! Раз в тысячу лет бывает!
Вошел фотограф.
— Ну что? Как? Показывайте!
Фотограф пожал плечами:
— Да ничего особенного. Во-первых, ему не два года, а пять. А во-вторых, у него никакой бороды нет. И усов тоже. И бакенбардов нету тоже. Пожалуйста!
Фотограф протянул редактору карточку.
— Гм… Странно… Мальчик как мальчик. Ничего особенного. Жалко. Очень жалко.
— Я же говорил, — сказал фотограф, — некуда было и торопиться. И мальчику только беспокойство. Все время его снимают. Как раз передо мной его снимал фотограф этих самых, которые выходят в субботу. Такой нахальный блондин. Верите ли, целый час его снимал. Никого в комнату не впускал.
Редактор хмуро посмотрел на карточку малютки.
— Тут что-то не так, — сказал он мрачно. — Мне Подражанский лично звонил по телефону, и я не мог ошибиться. Говорят, большая черная борода. И усы… тоже черные… большие… Опять же бакенбарды… Не понимаю.
Редактор тревожно взялся за телефонную трубку.
— Алло! Так, значит, вы говорите, что помещаете в субботу портрет феноменального малютки?
— Помещаем.
— Который с бородой и с усами?
— Да… И с бакенбардами… Помещаем. А что такое?
— Гм… И у вас есть карточка? С усами и с бородой?
— Как же! И с бакенбардами. Есть.
Редактор похолодел.
— А почему же, — пролепетал он, — у меня… мальчик без
— А это потому, что наш фотограф лучше вашего.
— Что вы этим хотите сказать?.. Алло! Алло!! Черт возьми! Повесил трубку. Негодяй!!
Редактор забегал по кабинету и остановился перед фотографом.
— Берите автомобиль. Поезжайте. Выясните. Но если окажется, что они ему приклеили бороду, то я составлю протокол и пригвозжу их к позорному столбу, то есть пригвоздю… Поезжайте!
Редактор метался по кабинету, как тигр. Через час приехал фотограф.
— Ну? Что?
Фотограф, пошатываясь, подошел к стулу и грузно «гл. Он был бледен, как свежий труп.
— Выяснили?
— В-выяснил, — махнул рукой фотограф и зарыдал.
— Да говорите же! Не тяните! Фу! Приклеили бороду?
— Хуже!..
— Ну что же? Что?
— Они сначала… сфотографировали бородатого младенца… а потом… побрили его!..
Редактор потерял сознание. Очнувшись, он пролепетал:
— Наш… советский… красный малютка с бородой… И побрили! Я этого не вынесу. Боже! За что я так мучительно несчастлив?!
Сорвалось!
На другой день после перевыборов в жилищное товарищество старый управляющий домом, бывший помощник присяжного поверенного фон Ребенков спешно вывалял бархатную толстовку в саже, нацепил на грудь портрет Луначарского, взял напрокат у рабфаковца Искры порванные башмаки и, лихорадочно напевая «Интернационал», направился к новоизбранному председателю, рабочему Петрову, разговаривать.
Петров сидел на табурете перед подоконником и починял штаны.
— Пролетарии всех стран, соединяйтесь! — воскликнул бывший помощник присяжного поверенного, резво вбегая в комнату. — Кто не трудится, тот не ест, и вообще, мир хижинам — война дворцам! Здравствуйте, товарищ председатель! Давайте, товарищ председатель, знакомиться. Я, товарищ председатель, старый управляющий домом, товарищ Ребенков. Я, товарищ, вот уже два года собираюсь с вами как-нибудь познакомиться, да, знаете, все дела… У нас… хе-хе… знаете, в пролетарском государстве без этих самых дел никак нельзя. То, знаете, оргсобрание, то конференция, то Доброхим, то беспризорный флот, то воздушные дети, то есть что это я говорю?.. Хи-хи… Наоборот-с. Воздушный флот и беспризорные дети… Одним словом, вот.
Петров вколол иголку в обои и сказал:
— Хорошо, что вы пришли, а то я как раз собирался к вам. Тут требуется в спешном порядке провести переселение пролетарского элемента в лучшее помещение. Да и жилую площадь не мешает пересмотреть. А то поступают от рабочих жалобы, что нэпманы заели.
Фон Ребенков засуетился.
— Совершенно верно-с… совершенно верно-с… Именно нэпманы и именно заели… Я это самое вам и хотел «казать. Мы, рабочие, должны твердо взять в свои руки перераспределение жилой площади.