Валентин Катаев
Шрифт:
Внезапно тусклые глаза Собакина остановились на стенной газете, прибитой на доске возле ворот.
— Скажите пожалуйста, — процедил Собакин сквозь зубы, — стенную газету выдумали! Сволочи! Чтоб каждый сукин сын порядочных людей обижать мог. Ну разве же не хулиганы? Сплошное хулиганство! Стены портят. Тьфу!
Собакин пошел к мусорной яме, выбрал самую большую дохлую крысу и бережно опустил ее в деревянный ящик с надписью:
«Просьба опускать в этот ящик материалы для стенной газеты».
— Будьте любезны, получите материальчик! Для вашей хулиганской
После этого Собакин, не торопясь, вернулся в квартиру и заперся в клозете.
Сидел он в клозете часа четыре, читая Жития святых.
— Гражданин Собакин, — слышались за дверью умоляющие голоса, — вы же не один в квартире! Нельзя же по три часа занимать уборную! Пустите!
— Ладно, — бормотал Собакин, — подождете. Не горим, чай!..
— Мы будем жаловаться в жилищное товарищество. Пустите! Это невежливо, наконец…
— Пап-пра-шу не стучать! Чего-с? Невежливо? А ломиться в уборную к занятому человеку — это вежливо? Плюю я на вас и на ваше жилищное товарищество! Хулиганы!..
Случай с Бабушкиной
Только очутившись в жестком вагоне курортного ускоренного», заведующая методической секцией клубного подотдела товарищ Бабушкина вздохнула полной грудью.
— Ну-с, теперь можно и от работы отдохнуть, — общительно сообщила она соседям, укладывая на верхнюю полку свой тощий баульчик, обшитый парусиной. — В моем полном распоряжении целых две недели. Теперь на целых две недели я, так сказать, вольный казак. Что хочу, то и делаю. Могу «Эрфуртскую программу» перечесть, и могу и план клубной работы на второе полугодие легально проработать. А впрочем, могу и второй том «Капитала» в памяти освежить. Все могу…
Сама удивляясь своей неограниченной свободе и феерическим горизонтам, распахнувшимся перед ней, товарищ Бабушкина сняла с седой головы черную шляпку, поправила на добродушном носу пенсне и аккуратно присела на лавку.
— Хо-хо! — раздалось с верхней полки. — Ай да тетка, и масло села! Па-а-те-ха!
— В какое масло? — смертельно побледнела Бабушкина.
— Обыкновенно в какое. В сливочное, — любезно пояснил голос с верхней полки. И вслед за тем из мрака помнилось лицо обладателя вышеупомянутого голоса. Скучающее, веснушчатое, скуластое лицо молодого, но вполне законченного хулигана.
— Что вы говорите?! — ужаснулась Бабушкина, вскакивая как ужаленная с лавки.
— Гы, — снисходительно сказал хулиган, сплевывая, — я пошутил!
— Разве так можно шутить, товарищ? — пробормотала Бабушкина. — Ведь юбка. Почти новая. Шевиотовая, единственная. А вы вдруг — масло! Что вы!
— Ладно, — тоскливо сплюнул хулиган и вдруг, стремительно вывалившись в окно, оглушительно, с грохотом и свистом, чихнул: — Апч-ххи-и-и-и-их!
Проходившая мимо вагона нянька с легким воплем шарахнулась в сторону, сбивая с ног нагруженного чемоданами носильщика.
— Ах, пардон,
Он обвел вспыхнувшими глазами публику и, чувствуя себя душой общества и неизменным весельчаком, прибавил, подмигивая:
— Гы-гы!
Через минуту его глаза погасли, и хулиган впал в мрачную меланхолию. Он высунул в проход большие пыльные башмаки и развлекался тем, что сбивал с проходивших по коридору шляпы. Но это занятие не доставляло ему никакого эстетического наслаждения.
Раздался второй звонок. Мимо окон пробежало несколько взволнованных пассажиров, отыскивающих свой вагон.
— Пес, гражданин! — деловито крикнул хулиган в окно. — На минуточку!
Толстяк с двумя чемоданами недоуменно остановился у окна.
Хулиган конспиративно пометил его пальцем.
— В чем дело? — пробормотал толстяк, бледнея. — Честное слово…
Хулиган засуетился, соскочил с полки и побежал по вагону, не без огонька имитируя зловещее совещание, и возвратился к окну.
— На минуточку, на минуточку! — грозно поманил он пальцем.
— Ей-богу… Честное слово… — залепетал толстяк.
Раздался третий звонок.
Хулиган сощурил глаза и, подозрительно всматриваясь в похолодевшего толстяка, приговаривал:
— Пожалте-ка, пожалте-ка, гражданин…
— Так я же… на поезд… опоздаю… — плачущим голосом сказал толстяк. — Ей-же-бо…
Паровоз свистнул.
— Извините, гражданин, — широко и радушно улыбнулся хулиган, — пардон, обознался. Хи-хи!
С воплями и ругательствами толстяк кинулся за тронувшимся поездом, а хулиган, свесившись из окна, уже кричал какой-то стремительно мчавшейся по перрону даме:
— Мадам, сумочку обронили! Мадам, билет выпал!.. Ах, пардон, ошибся! Сыпьте дальше!
Мимо окон бежали поля, столбы и станции. Хулиган развлекался. Он приклеил на двери уборной билетик с надписью: «По случаю ремонта уборная закрыта» — и корчился у себя на полке от приступа здорового и жизнерадостного веселья, смотря, как унылые пассажиры тоскливо мыкались в коридоре возле уборной.
Белые облака неслись мимо окон в голубом небе, и, глядя на них сквозь пенсне, товарищ Бабушкина грустно думала:
«На каком низком уровне развития, однако, стоит наша беспартийная советская молодежь! А почему? А потому. что культработа поставлена плохо. Клубный подотдел хромает. Отсюда и хулиганство! Эх, вот я сейчас, так скалить, еду в отпуск на две недели. Вольный казак. Хочу — Эрфуртскую программу» читаю, хочу — второй том «Капитала» прорабатываю… А нет того чтобы пропагандой среди беспартийной молодежи заняться. А почему бы, например, не вовлечь в строительство этого лодыря? В самом деле — вот возьму и вовлеку! Только это дело деликатное и тонкое. Сначала надо проработать план. Установить, так сказать, степень развития, затем заронить а молодую душу семена любознательности. Г-м… Затем можно в кратких чертах обрисовать историю классовой борьбы. Ну, там коснуться Маркса… И отпуск использую, и хорошее дело сделаю…»