Валентина
Шрифт:
В глазах султана угадывалась та же горечь, что звучала в словах, когда он произносил:
– Я знаю, что зря поднялся на эту гору, но молюсь, чтобы мы с тобой смогли преодолеть возникшие затруднения.
– Затруднения, Пакс? У меня нет никаких затруднений! Почему ты решил, что я помогу тебе? Потому что мы братья? Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что означают Аламут и трон шейха аль-Джебала! Если бы ты изложил мне подлинное положение дел, я бы, возможно, и помог тебе, но у Саладина нет недостатка в провизии, и казна его полна. Ты пришел из-за женщины! Отбрось ложь! Между братьями должна быть только правда!
Султан рассмеялся.
– А ты не догадываешься, что случится с твоей женщиной, пока ты будешь ждать на этом проклятом троне, окуриваемый дурманом? Она-то из плоти и крови! У нее есть желания, и Валентина подвержена страсти, как ты и я. Ограничивая себя пребыванием в Аламуте, ты становишься для нее всего лишь воспоминанием. Ведь не думаешь же ты, что эта женщина станет монахиней? Так кто же из нас глупец? По глазам твоим вижу, что миротворец затаил ненависть в своем сердце! – посмеивался Паксон. – Сейчас Валентина твоя, да, а потом снова будет моей! Помни об этом, сидя на троне, и пусть опиум выест твой разум!
– Ты поступишь мудро, если покинешь Аламут немедленно, – спокойно проговорил Менгис.
Но Паксон еще не все сказал.
– Что бы ты ни думал и что бы ни говорил, знай: я пришел сюда из-за Саладина и наших караванов с зерном, пришел просить тебя о помощи. Если обстоятельства сложатся так, что я должен буду отдать за тебя жизнь, я отдам, мы братья! Я этого не забыл и не забуду: у тебя в жилах течет кровь моего отца. Но раз ты предпочел повернуться спиной ко мне и всем мусульманам, я ничего не могу поделать и не стану больше умолять тебя о помощи, Менгис, и ничего не буду обещать, кроме одного: когда ты окончательно сядешь на свой трон, я завладею Валентиной, и каждый день до конца жизни ты будешь вспоминать об этом. Победа останется за мной, как случалось это во времена нашего детства. Вспомни, я всегда добивался того, чего хотел, – голос Паксона звучал вызывающе.
– Помню, – тихо сказал Менгис, – я помню, что всегда отбирал обратно то, что ты захватывал.
– Но на этот раз ты ничего не сможешь сделать, – посмеивался султан.
– Ты уверен? Многими способами можно…
– …снять шкуру с кота? Это ты собирался сказать? – продолжал насмехаться Паксон. – Не беспокойся, брат! Время от времени я буду привозить к тебе Валентину, чтобы она видела, как ты старишься в своем Гнезде Орла.
– Ты на самом деле хочешь, чтобы все так и случилось? – охрипшим голосом спросил Менгис.
– Конечно! Я же только что сказал тебе это!
– Следовало убить тебя в тот день в Мессине!
– Да, – издевался Паксон, – именно так и следовало тебе поступить!
– Прощай, брат! Помни, что я тебе сказал: не поднимайся больше на эту гору! Передай привет Саладину. И еще, Пакс, – добавил Менгис напоследок, – когда в следующий раз будешь в Багдаде, осмотри пещеру у воды. Ты приятно удивишься, увидев, как некогда был богат Саладин. Моим людям потребовалось несколько недель, чтобы перенести его добро в другую пещеру… ради большей сохранности. Тебя ждет завидная жизнь очень богатого человека!
Сузив глаза, Паксон смотрел на Менгиса, покидавшего комнату. Не солгал ли он? Нет, Менгис никогда не лжет! Паксон
ГЛАВА 24
Валентина мрачно смотрела на сад, залитый дождем. Уже больше недели непрестанно лились с неба потоки воды, и кожа оказывалась холодной и влажной на ощупь, как если бы кровь не струилась по жилам.
Девушка прошла на балкон и постояла, глядя на мокрый куст багряника.
– Я обещала тебе, Рамиф, что Хомед не узнает о твоей смерти, пока не закончится война, и тайна до сих пор не раскрыта.
Саладин и его военачальники покинули Напур. О Паксоне Валентина ничего не слышала с тех пор, как он обнаружил полные доверху кладовые и последовал за нею в Аламут. Освободившись от висевшей над ней угрозы, она должна была бы обрадоваться, но душа не находила успокоения. В последнее время девушка все больше и больше сомневалась в справедливости своих поступков. Какое право имела она держать народ Напура в неведении относительно смерти глубоко почитаемого всеми правителя? Не преувеличивал ли Рамиф жадность и злобу своего сына? И зачем только взвалила она на свои плечи всю тяжесть ответственности за решения, влияющие на судьбы других?
– О Рамиф, – прошептала Валентина, глядя на заветное место под кустом багряника, – если б только ты мог сейчас поговорить со мной! Скоро твой старый друг Мохаб присоединится к тебе в загробной жизни, и я потеряю еще одного дорогого мне человека.
Девушка вытерла слезы тыльной стороной руки, наблюдая, как дождь стучит по листьям багряника. Неожиданно дождь прекратился, и внезапный порыв ветра согнул куст так, что ветви коснулись земли.
Валентина напрягла зрение, ей показалось, в саду кто-то есть. Неужели нашлись желающие прогуляться в такую погоду? Она прищурилась и увидела Хомеда и Дагни. Снова порывисто подул ветер, и Дагни ухватилась за одну из длинных ветвей, чтобы удержаться на ногах. Когда порыв ветра стих – так же быстро, как и налетел, – Валентина услышала женский голос:
– Говорю тебе, твой отец похоронен здесь, под этим кустом. Зачем иначе Мохаб приходит сюда молиться? Я притащила тебя сюда в эту ужасную бурю, потому как все уверены, что никто не отважится выйти из дома в такую погоду. Ну, Хомед, теперь видишь? Если присмотреться, можно заметить, землю здесь копали, она не так плотно утоптана!
Необыкновенный свет озарил сад, и сияние напомнило Валентине огни в море, которые видела она во время плавания. Девушка понимала, что должна немедленно покинуть балкон и бежать в сад, но оказалась не в силах пошевельнуться и застыла в ожидании ответа Хомеда.
Вдруг она заметила Мохаба, старик крался по саду, освещенному этим призрачным светом. Что-то блестело в его руке. Бесшумно подбирался он к Хомеду.
Дагни оглянулась и увидела Мохаба как раз в тот момент, когда он занес длинную изогнутую саблю, нацелившись прямо в середину спины сына Рамифа. От пронзительного женского крика холод пробежал по спине Валентины.
Хомед обернулся и успел увернуться от удара. Вдруг появилась Розалан, она тоже направлялась в сад. Из-за полноты, вызванной беременностью, шаги у нее были тяжелыми, движения – неловкими.