Вальс сердец

Картленд Барбара

– Вы придете?

Гизела почти не слышала его. Ей казалось, что слова превращаются в волшебный поцелуй на ее губах.

– Вы были так добры… что очень трудно ответить «нет».

– Не надо искать оправданий, – сказал Миклош. – Истинная причина в том, что вы так же сильно, как и я, хотите увидеться со мной, Гизела.

С этими словами он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Прикосновение его губ было уверенным и одновременно нежным.

Под заключительные аккорды скрипичной сонаты Шуберта Миклош быстро покинул ложу.

Возвращаясь

в отель после репетиции, Гизела думала только о том, что ей предстоит вечером.

В отель «Захер» они переехали днем, в перерыве между репетициями. Пол Феррарис прилег отдохнуть и заснул, а Гизела прежде всего позаботилась о том, чтобы он поплотнее пообедал, перед тем как вернуться в театр. Она переговорила с метрдотелем, и тот уверил ее, что такого известного артиста, как Пол Феррарис, обслужат наилучшим образом.

Поднимаясь к себе в номер, Гизела думала, что этот отель все же чересчур фешенебельный. Сказать по правде, она была несколько шокирована, когда отец сообщил ей, что они остановятся именно здесь.

– Неужели это необходимо, папа?

– Из всех венских отелей я предпочитаю «Захер», – твердо ответил он.

Гизела не хотела портить ему настроение предложением остановиться в каком-нибудь недорогом пансионе.

Отель, который находился как раз напротив Дома оперы, произвел на Гизелу сильное впечатление своими objects d'arts: великолепными полотнами, скульптурами и барельефами. Он скорее напоминал частные апартаменты, нежели гостиницу.

Когда они приехали, их встретили с утонченной вежливостью, которая, как успела заметить Гизела, была неотъемлемой чертой всех жителей Вены.

Ни в одной стране Гизела не встречала такой изысканности в манерах не только у аристократов, но и у людей более низких сословий.

Портье, получив небольшие чаевые, благодарил ее: «Целую ваши ручки». Извозчик, который вез их с отцом в театр, сказал Гизеле: «Кланяюсь прелестной даме в ножки, которые столь грациозны».

Все это придавало Вене очарование, свойственное только ей. Гизела сгорала от нетерпения получше познакомиться с городом и увидеть как можно больше.

– Моя дорогая, – говорил ей отец, – как только кончатся репетиции и мне нужно будет ездить в театр только по вечерам, я покажу тебе свои любимые закоулки и открою подлинную романтику этого города.

И он улыбался, полагая, что это именно то, о чем его дочь мечтает. А Гизела виновато думала о том, что скажет отец, узнав, что к ней уже пришла романтика, только совершенно другим путем.

Она едва дождалась конца репетиции. Ей казалось, что часы слишком медленно отсчитывают время. Наконец режиссер произнес:

– На сегодня достаточно, господа. Все играли замечательно, но многое еще предстоит сделать. Завтра в десять утра, и прошу вас, будьте любезны, не опаздывайте, иначе я утоплюсь в Дунае.

Музыканты, смеясь и переговариваясь, ушли за кулисы. Гизела, как велел ей отец, осталась в ложе, ожидая, когда он зайдет за ней.

Артисты, как правило,

уходили со служебного входа, но Феррарис договорился с управляющим, чтобы фиакр, который должен был отвезти его и Гизелу в отель, подали к главному входу. Фиакр оказался очаровательным крохотным экипажем, запряженным двумя лошадьми и состоящим как бы из двух колясок, соединенных между собой скошенным верхом. Гизела никогда таких не видала.

Они с отцом сели лицом друг к другу, и лошади зацокали копытами по ярко освещенным улицам Вены.

– Сегодня была удачная репетиция, – с удовлетворением произнес Пол Феррарис.

– Папа, вы играли великолепно, – сказала Гизела не покривив душой.

– Я вновь окунаюсь в здешнюю атмосферу, – ответил Феррарис. – Вена меня вдохновляет – как вдохновляла она многих музыкантов прошлого, и мне кажется, что они незримо присутствуют рядом со мной, то поощряя меня, а то критикуя.

Гизела засмеялась:

– Звучит как-то пугающе. Не могу себе представить Гайдна или Глюка, которые говорят вам: «Сыграйте-ка это иначе!» Или Моцарта и Бетховена, которым не нравится, как вы исполняете их произведения.

– С другой стороны, им может показаться, что я их слегка приукрасил.

– Вы становитесь тщеславным, папа. Наверное, вам делают слишком много комплиментов.

– Я радуюсь каждому.

Отец выглядел вполне, и Гизела подумала, что он постепенно приходит в себя после смерти жены.

Фиакр остановился возле отеля, и Пол Феррарис вышел, чтобы попрощаться с дочерью. Он поцеловал ее в щечку и сказал:

– Спокойной ночи, моя дорогая. Очень жаль, что ты не можешь поехать со мной. Возможно, когда-нибудь я познакомлю тебя с Иоганном Штраусом, но сейчас предпочитаю, чтобы ты потеряла только голову от его музыки, но не сердце от него самого.

– Спокойной ночи, папа, – с улыбкой ответила Гизела.

Когда фиакр скрылся за поворотом, она вошла в отель.

По дороге Гизела приняла мудрое, как ей казалось, решение подняться к себе, подождать, пока кто-нибудь за ней придет. А потом извиниться, сказать, что не может никуда пойти, и остаться одной. Но в то же время она знала, что никогда не сделает этого, потому что настоящей причиной, по которой она согласилась встретиться с Миклошем, была не просто благодарность, а гораздо более значительное и непреодолимое чувство, которое неудержимо влекло ее к нему.

На лестнице ее догнал портье:

– Прошу прощения, прекрасная фрейлейн, но вас ждет джентльмен.

Гизела остановилась и огляделась.

– Сюда, пожалуйста, фрейлейн.

Он привел ее в гостиную, о существовании которой Гизела даже не подозревала.

Она была совсем крошечная, и в ней не было никого, если не считать одного мужчины, при виде которого сердце Гизелы учащенно забилось.

Он был высок – Гизела не ошиблась насчет его роста тогда, когда впервые увидела его силуэт на фоне ночного неба у входа в беседку, где она пряталась от шумной компании.