Валтасар
Шрифт:
Главный задал мне пару банальных вопросов и заявил, что с сегодняшнего дня я могу приступить к работе. После чего вызвал редактора Шидловского, отвечающего за городскую рубрику, и передал меня в его руки.
Несколько лет назад, уже по возвращении в Польшу, я посетил «Дзенник польски». Вспоминали старые времена. Я не могу проверить истинность полученной информации — история сия больше похожа на легенду, чем на установленный факт, — но пересказываю ее в точности, как услышал. После моего ухода Балицкий выглянул из кабинета и сказал секретарше примерно следующее: «Видели этого тощего очкарика? Запомните мои слова — скоро о нем заговорят».
Жаль, что Станислав Витольд Балицкий не высказался публично. Быть может, это избавило бы меня от долгих лет разочарований и надежд.
У редактора Шидловского рука оказалась твердая, но, как вскоре я убедился, справедливая, и самого его нельзя
Первым моим материалом в «Дзеннике» была информация о массовом митинге на открытом воздухе по поводу неожиданного обмена денег [91] . Подобные сообщения относились к городской тематике. Мероприятие било по «спекулянтам, паразитам и расхитителям общественных средств». Разумеется, не по «трудовому народу». Митингующие размахивали транспарантами с «правильными» лозунгами. Представитель ПОРП, возглавлявший партийный актив, профсоюзный деятель и представители трудовых коллективов выступали друг за другом, восхваляя политику партии и правительства и осуждая «врагов народа». Раздавались также возгласы, клеймящие «американский империализм».
91
В октябре 1950 г. в Польше была произведена «денежная реформа» наподобие проведенной в Советском Союзе в 1947 г. Злотые были обменены в эквиваленте 100:1 и (в некоторых случаях) 100:3.
Пока я это писал, меня одолевала невероятная скука. Вроде бы писал я о справедливом деле, но тоскливое ощущение не проходило. И продолжало усугубляться, пока я не покинул «Дзенник польски». В какой-то мере воспитанный уже в Народной Польше, я не представлял себе, что в газету можно писать иначе. То есть писать — да, но вот публиковать?..
Шесть раз в неделю нужно было в восемь ноль-ноль являться в редакцию и расписываться в секретариате. Опоздавшему грозило суровое наказание, которое определяли на общем собрании коллектива. С восьми часов в секретариате дежурила некая М.Г., молодая, но уже расплывшаяся особа, которая вспоминается мне в ядовито-зеленых тонах. Возможно, она часто носила платье такого цвета. Опоздавшим от нее не было спасения. Эта же самая М.Г. однажды выломала дверь в туалете и на спине принесла в кабинет главного редактора, поскольку на двери изнутри кто-то написал оскорбительные слова в ее адрес. Она хотела доказать, что против нее затевают заговор. Замечу в скобках, что главным редактором тогда был уже не Балицкий. Вскоре после моего прихода в газету его убрали и заменили кем-то другим.
Жизнь городского отдела газеты проходила в большой комнате на втором этаже. Из окон были видны площадь Велеполе, трамваи, почтамт и Сенная улица вдали. У каждого был свой уголок, у тех, кто поважнее, — стол. Почетное место занимала пани Икс (фамилия улетучилась из памяти), степенная машинистка с довоенной пишущей машинкой. В свободные минуты, когда никто ей не диктовал, она вязала на спицах.
Ошибается тот, кто думает, будто мой репортаж произвел на кого-то сильное впечатление. Я тоже перестал заблуждаться на этот счет. Редактор Шидловский относился ко мне как к мальчику на побегушках, что я воспринимал как должное и не предъявлял претензий. Начал я с редактирования кинопрограмм. В мои обязанности входило следить, чтобы в каждом номере на последней странице появлялись названия фильмов с указанием страны-производителя и начала сеансов. Вскоре, по политическим причинам, список фильмов сильно сократился и в нем остались только те, что производились в странах народной демократии и СССР. Часто я пугал детали: страну и даже время сеансов. Тогда Управление кинематографии направляло письмо с протестом в «Дзенник польски» и редактор Шидловский яростно на меня обрушивался.
В час дня начинался обеденный перерыв. Наступала релаксация (тогда этого слова еще не знали), и все отправлялись на самый верхний этаж с пристройкой и просторной террасой. Польша становилась страной всеобщей скуки, и никто, кроме молодых, которые хотели сделать партийную карьеру, на работе особо себя не утруждал. И я тоже. Прерваться и подкрепиться — это грело мне душу, я еще помнил минувший голодный год. Однажды за обедом, когда я наслаждался блаженным
По определенному графику я заступал на ночное дежурство в типографии. Ни молодость, ни отсутствие опыта от этого не освобождали. Следовало вычитать весь номер, буква за буквой, от доски до доски, и расписаться в том, что я его прочитал. С этим не шутили. Ходили смутные слухи о том, что некоторые, подписав номер, бесследно исчезали. Много времени проходило, пока они снова появлялись, а иные не появлялись уже никогда. Все знали, что на площади Свободы находится Управление общественной безопасности, но никто не говорил об этом вслух. Газеты также подлежали тайному надзору, проверялась каждая буква. Если обнаруживалась ошибка, за последствия отвечал дежурный. Журналисты потихоньку рассказывали друг другу, как в речи самого Сталина в слове «страной» обнаружилась злостная ошибка и назавтра подписавший номер редактор пропал без вести. За такую ошибку сажали, по меньшей мере, как за саботаж, а то и за что-нибудь посерьезней.
Дни проходили однообразно, без особых эмоций, если страх перед ночными дежурствами не считать сильным переживанием. Журналистика оказалась такой же бюрократической рутиной, как всё вокруг. От скуки я начал читать. Скрытно, конечно, то есть в туалете. Туалет служил не только местом для тайных нападок на начальство, как в случае с М.Г., но и нелегальной читальней. Я проводил там немало минут, на всякий случай время от времени спуская воду. Помню, в туалете я прочитал все греческие трагедии, которые брал у Хердегена.
Получив должность в «Дзеннике польском», я снова перебрался на Пражновского, к тому времени переименованную в Мархлевского. В Польше установили порядок, при котором нельзя было жить неизвестно где, да это было и невозможно. В любую минуту власть могла распорядиться местом проживания гражданина по-своему, то есть она распоряжалась и мною, и — по мере того как укреплялись мои правильные взгляды — я позволял собой распоряжаться все более охотно. Я был замечен властью, и вскоре после Нового года меня вызвал главный редактор. Мне сообщили, что я повышен в должности и являюсь теперь репортером по всему Краковскому и даже по Жешувскому воеводству. Моя новая обязанность — выезжать на несколько дней то в один, то в другой район и «поставлять вести с мест». «Вести с мест» — это был новый девиз, который в то время взяли на вооружение все газеты.
Честно говоря, я не очень-то радовался этому повышению. Зима стояла морозная, вставать приходилось задолго до рассвета. Мы встречались у машины: водитель, Ян Кальковский, фотограф и я. Старая многоместная машина, брошенная немцами, прежде использовалась как радиостанция. Окончательно мы просыпались, только когда уже светало и машина катила по заснеженной дороге в незнакомой местности. Больше всего в этих поездках мне не нравилась необходимость слишком рано вставать. Зато чем длиннее была дорога, тем больше времени оставалось для мечтаний, для приятного, хотя и пустого приукрашивания действительности. Но уже первые дорожные знаки возвращали меня на землю, и через минуту машина останавливалась в городке, чаще всего на рыночной площади. Мы отправлялись прямиком в партийный комитет и требовали встречи с первым секретарем или его заместителем. В комитете начинался переполох: неизвестно, с чем мы приехали, а ожидать можно самого худшего. Первый секретарь тотчас же появлялся, и мы предъявляли журналистские удостоверения. Тут хозяева вздыхали с явным облегчением, поскольку теперь уже становилось ясно, чего нужно ждать — и это не было самым страшным. Секретарь произносил несколько фраз, чаще всего насчет роли прессы в укреплении нашего строя, и передавал нас соответствующему руководителю, чтобы он нами занялся. Тот приглашал нас к себе, усаживал к столу, предлагал чаю или «чего-нибудь покрепче» и произносил на заданную тему цветистую речь, полную цифр и подробностей. Сплошная липа, однако мы старательно конспектировали, и все записанное было идентично тому, что содержалось во врученном нам оригинале. Записывал, впрочем, преимущественно я, а Ясь Кальковский — опытный профессионал — только поддакивал, посматривая на часы в ожидании обеда. Видимо, был уверен, что воспроизведет все по памяти, когда позже будет писать для газеты.