Валя offline
Шрифт:
Не помню, чтобы она говорила это раньше. А теперь, сказав наконец, она выглядела как побитая собака. И я разозлилась. Потому что это было типа ловушки. Я имею в виду, сначала вся эта грязь, а теперь — я люблю тебя… Она могла сказать это намного, намного раньше.
Я стою на обрыве. Том самом, с которого хотела взлететь Лиза. Только не вниз, как говорит мама, а вверх.
А может?
Может, и правда нет никакой Морской птицы? Нет и никогда её не было? Это все фейк — выдумки старой больной женщины. Нет в природе русалок. Мечту нельзя поймать на удочку. Чудес на свете не бывает — это прописная, всех давно доставшая истина. Ведь если бы они были,
Внутри так пусто и больно. Птица, где ты? Я чётко вдруг понимаю, что не хочу больше жить. Совсем.
Нет, не так.
Я хочу, чтобы все знали, что меня больше нет.
Мама.
Папа.
Максим.
Дина.
Лиза.
Она тоже меня предала. Исчезла из моей жизни, выпала из неё огромным таким куском. Кусищем.
А когда все они придут на похороны, я буду лежать в гробу в белом кружевном одеянии. Я где-то слышала, что молодых незамужних девушек хоронят в подвенечных платьях. И Максим тогда увидит, что он сотворил. И Динка увидит, и мама, и все остальные. Но будет поздно, too late [15] .
15
Слишком поздно (англ.).
Я стою на краю пропасти и смотрю на серый горизонт. Вернее, пытаюсь угадать то место, где он должен, по идее, быть. Кажется, на меня навалилась серость всех самых серых дней в этом мире. Я уже скинула вниз мамино панно. То самое, которое я сделала ей из ракушек на Новый год. Какая от него теперь польза?
В этом месте, у самого края моря, я чувствую призрак тех дней, что мы провели вместе с бабушкой. Как будто она всё ещё со мной.
Сегодня снова приснился тот сон. Наша старая зелёная машина и Лиза с чужим лицом.
Умирать страшно. Но я слишком боюсь жить, чтобы бояться теперь умереть. Главное — не смотреть вниз. Сделать шаг вперед и разом покончить со всем этим дерьмом. А там…
Там я, наверное, встречусь с Кариной.
Глава 17
Прорыв через вакуум
Сейчас, когда я вспоминаю тот далёкий январский день, у меня внутри кто-то зажигает маленькую лампочку. А за окошком метель и ночь… Такая светлая грусть на душе, знаете? От которой щемит сердце, и на лице заметная одному тебе улыбка — она тоже изнутри.
Но тогда, конечно, я не знала, что это море и этот берег, окутанные клочковатым туманом, останутся со мной на всю жизнь. С растрёпанной шевелюрой прошлогодней травы. С гранитными перекатами волн. С запропастившимся куда-то горизонтом. С криками птиц где-то далеко-далеко: «Гарр-грарр!» С тяжёлыми толчками ветра в спину. Потом я буду помнить всё это как счастье. Ощущать в этих метущихся мгновениях моего детства неистовые прорывы вечности в нашу короткую, как мизинец, человеческую жизнь.
В тот день я снова отделилась от себя, от своей оболочки и стала способна чувствовать за других. Душа шевелилась от боли, растревоженная и чуткая, как кошачий хвост. За маму, за Динку, за Максима, за папу, даже за Коконова Петра Сергеевича… И эта способность сочувствовать наделила меня необычайной силой — силой понимания
В тот день я увидела наконец Морскую птицу.
Она всё-таки прилетела, бабушка меня не обманула.
Склонив голову набок, птица внимательно смотрела на меня своими серыми человеческими глазами — на маленькую меня, стоящую у самого края. На бесконечно маленькую частичку страдающего человечества — жалкую, смешную, потерянную и без капельки надежды.
Почему она прилетела именно ко мне?
Морская птица подставила мне свою широкую спину и, подсадив на большое гладкое крыло, взлетела. А я взлетела вместе с ней.
Мы летели среди грозовых туч, касаясь их влажных ноздреватых боков. Со всех сторон на нас сыпался дождь — ледяной и колкий. Кто-то сверху просеивал его сквозь мелкое сито. Дождевые колючки втыкались морю в толстый живот, проваливаясь в его бездонное чрево. Море ворочалось, перекатывалось с бока на бок, ему было щекотно. А вдалеке, у горизонта, гигантские белые старухи без лиц метали друг в друга молнии.
Мы летели низко над морем — гранитным и хмурым, с обрывками мыльной пены. В нём купался исполинский малыш Пантагрюэль, и я помахала ему рукой. Мы летели так низко, что я могла потрогать шершавую спину моря, протянув к нему руку. Другой я крепко держалась за гладкую, тёплую шею птицы.
А потом мы нырнули! Вспороли бурлящую солёную толщу! Я даже рот не успела закрыть! До сих пор помню этот вкус — вкус укропного рассола, в котором мама замачивала на ночь огурцы. Горьковатый вкус моря. Мы летели на дно, как летит космическая ракета — гладкая и блестящая, вокруг нас роились мириады пузырьков. В них сидели крошечные карлики и что-то яростно, беззвучно кричали — я не могла их расслышать. Слишком громко свистел в ушах ветер — под водой ветры дуют гораздо сильнее, чем на земле.
Кажется, в какой-то момент я всё же вернулась в себя и выдохнула:
— Нет. Это всё неправда. Это сон.
Но в тот же миг вместе с шумом ветра и грохотом моря внутрь меня проникла какая-то необычайная лёгкость. Словно меня вдруг взяли и погрузили в волшебный раствор, где ты можешь быть кем угодно — любым человеком! Или нет — меня перенесли в другой мир! В мир, где возможно всё: летать, смеяться, жить в пещерах, орать во всё горло, бегать нагишом! В мир, где нет мамы с её нотациями, где нет папиных укоризненных взглядов, и не нужно, не нужно всё время напрягаться, чтобы вспомнить, что тут можно, а что нельзя. Можно всё! Скажешь что-то — и оно тут же сбудется.
«И сказал Бог: да будет твердь посреди воды — и стало так».
Как будто весь мир — это моя игрушка. Только моя! И никакие законы мне не писаны, и я сама себе закон.
Мы плыли долго, очень долго — хотя такие моменты измеряются не минутами, а ударами сердца. Когда мы опустились на дно, наш путь осветили электрические рыбы с лицами как у людей. Они улыбались нам, гордясь своими острыми зубами, но я их не боялась. Рядом с Морской птицей, с моим Богом, которому я молилась столько раз, мне было нестрашно и очень спокойно. Она вдруг спросила меня: