Ван Вэй Тикет

Dark Window

Чуть слышно пыхтя от волнения, я сполз в песчаную ложбинку. Поработал я неплохо. Щель расширилась до пределов, в которые вполне можно протиснуться. Прохладный низ ворот почесал мне спину. Главное, не застрять! Крутанувшись змеёй, тело вывалилось с той стороны.

Я перешёл границу!

Я оказался в тайной стране раньше, чем Лёнька!

В этот самый миг что-то неведомое из пустоты мягко, но очень сильно толкнуло меня обратно. Абсолютно того не желая, я свалился в ложбинку и выкатился из-под ворот снова на территории ненавистного лагеря. Я лежал в великой печали, чувствуя, как пара острых камней неласково колет бок.

С тихим шорохом выкопанный песок медленно

осыпался в ложбинку, закрывая проход в неведомое.

И хотелось плакать от какого-то невыносимого бессилия.

Мне было тогда лет пять или шесть. Я точно помнил, что это было до школы. Мы шли между серым кирпичным домом и решётчатым забором детского сада. На мне была любимая футболка с автомобилем и новёхонькие шорты. Одной рукой я помахивал красным пластмассовым ведёрком, в котором громыхал исцарапанный совок. Вторая рука покоилась в тёплых пальцах мамы. Но внезапно выскользнула. В тот миг я запнулся и упал на колено, больно его ободрав. И как же хотелось плакать. Слёзы уже стояли в глазах. Стон уже рвался наружу.

Но я смотрел на маму. А мама смотрела на меня.

И на её лице я читал величайшее беспокойство. Словно весь мир стоял на грани катастрофы. Словно вселенная должна развалиться на части и бесследно исчезнуть. Никогда я не видел, чтобы маму что-то так тревожило.

Мне было лет пять. Или шесть. Но уже тогда я понял, что если сейчас разревусь, то мир рухнет, а вселенная исчезнет. Замечательный день оборвётся, и летящее чувство совместной прогулки растает, как тают в апреле грязные одряхлевшие сугробы.

Слёзы так и остались в глазах. И мама вдруг улыбнулась. И я улыбнулся навстречу. И почему-то плакать совершенно расхотелось. И даже колено внезапно болеть перестало. Так, ерундовое покалывание, да пара капель крови из пустяковой царапины.

День остался праздничным и безмятежным, потому что я тогда не заплакал.

Конечно же, я не заплакал и сейчас. Просто потому, что мне вдруг показалось, что рядом стоит Лёнька. И смотрит на меня точно так же. Будто на мир грозит обрушиться катастрофа. Или наступил конец света.

Отлежавшись и успокоившись, я поднялся. Ноги немного дрожали, будто я пробежал километров пять без передышки. А вот дыхалка оставалась на диво спокойной.

Что же мешало мне пролезть на ту сторону?

"Пока можно лишь шагнуть в лагерь ОТТУДА, -- сказал чёртик внутри меня.
– - Жди, когда движение станет двусторонним".

И фраза, придуманная мной (ведь не живёт же, в самом деле, внутри меня проказливый чёртик, почему-то подействовала благотворно).

Я не мог пролезть туда. Что-то не складывалось. Но не факт, что завтра всё останется прежним. Вдруг невидимая преграда исчезнет.

"Не исчезнет", -- прозвучало внутри.

"Почему?" -- спросил я себя. Или чёртика. Неважно кого. Мне просто нужен был ответ.

"Потому что врата пропускают тех, кто имеет цель".

Всё же чёртик? Или я сам придумываю причины и складываю из них ответы?

Издалека раздались голоса. Народ, неспешно собираясь парами или тройками, топал от корпусов к столовой. В животе призывно забурчало, и я торопливо почапал на обед.

На обеде народ оживлённо вспоминал, как Килька долбанул по пальцу молотком. Неудача не смущала даже Кильку, и вся троица добродушно ржала над происшествием. У меня же смеяться не получалось. Рассказывать им о тёмной фигуре? Кабанец поверит, но виду не покажет. К тому же, Большой Башка мог подумать, что мне плевать на его запрет трепаться о ночных событиях. Я как-то отдалялся от компахи,

выпадал из команды, становился если и не посторонним, то блёклой безмолвной тенью. Стоило ли удивляться, что я раньше всех выскользнул из-за стола, поспешил в корпус, зашвырнул ведро и швабру в хозяйственный закуток (а то, глядишь, и дежурство бы не зачли) и поспешил в лес, где благополучно проспал без снов и забот. Поначалу я думал, что в лесу опаснее. Но теперь, когда загадочный великан пробрался в лагерь, мне казалось, что он подстерегает меня за любым углом.

Кто он?

Снежный человек?

Но снежный человек живёт в горах, а отсюда до Уральских гор ехать и ехать. К тому же о том, что в Уральских горах проживает племя снежных людей, я никогда и не слыхивал.

Я даже не заметил, как заснул в пелене этих странных размышлений. А когда проснулся, серое покрывало облаков бесследно исчезло. Весёлое солнце беспечно лучилось и начинало клониться к закату. Волшебное время, когда день уже уходит, а вечер ещё не наступил.

Места тут были такие, что незнакомыми не назвать. Вот здесь мы шастали с Лёнькой. А неподалёку Жорыч собирал шишки для конкурса. Тут где-то должен быть пруд. И в самом деле, меж высоченных сосновых стволов, что-то призывно блеснуло. Пруд. И мостик над ним, выгнувшийся невысокой аркой, в тени которой прятались распластавшиеся по воде листья неведомых мне растений. На мосту кто-то стоял. От незнакомца я бы тихо слинял и отсиделся у лагерных ворот до того, как народ потянется на ужин. Я испугался бы любого.

Но не любую.

Нет, если бы там стояла взрослая тётка, я бы и её обошёл стороной. Или если бы на мостике, беспечно болтая ногами, сидела бы малышка-дошкольница. Неведомое дитя напугало бы меня даже сильнее взрослой женщины, ибо за сотни километров от города малютки по лесным дорогам в одиночестве не бродят.

Но на мостике стояла тонюсенькая девчонка одних со мной лет. Где-то чуть повыше меня. Закатное солнце пробивалось лучами сквозь лесную чащу и падало кровавыми бликами на застывшую гладь пруда. А мостик находился в тени. И он сам, и всё на нём было каким-то сизо-серым, как фрагмент древней киноленты. Но девчонка была цветной. Потёртые голубые джинсы. Белые кроссовки. Жёлтая футболка, на которой зигзагом пропечатали иностранную надпись. И городская одежда на ней почему-то казалась высшей степенью доверия, которое я мог оказать неведомой гостье здешних мест.

Но вместе с тем, она выглядела так, будто всё здесь было ей донельзя знакомым и родным. У меня даже в голове зазвучало школьно-забытое: "Ко мне, мой младенец; в дуброве моей узнаешь прекрасных моих дочерей. При месяце будут играть и летать, играя, летая, тебя усыплять". О вампирах я подумал уже потом.

Когда я вступил на мост, доски негодующе скрипнули. Девчонка очнулась и посмотрела на меня. Дивные синие глаза. Волосами цвета спелой пшеницы играли порывы несмелого ветерка.

– - Ты ведь тоже из лагеря?
– - спросила она, вглядываясь в меня и, одновременно, сквозь меня, словно рентгеновский аппарат.

– - Конечно!
– - немедленно согласился я.
– - Моё имя -- Дима. А тебя как зовут?

Она могла скривиться и выдать нечто вроде: "Меня не зовут. Я прихожу сама". Но она просто сказала:

– - Маша.

– - Но я не видел в лагере девчачьих корпусов, -- выпалил я.

А в памяти возник и никуда не исчезал пейзаж с заброшенным домом. Куда как бы нельзя. И куда меня ненавязчиво подталкивали. Может, она живёт в нём? Но что делать такой девчонке в покинутом корпусе?