Вариант Юг
Шрифт:
Самый крупный населенный пункт Всевеликого Войска Донского, город Ростов, пал. Отряды «Социалистической армии» бывшего прапорщика Сиверса взяли его десятого февраля (по старому стилю). Добровольцы ушли на Новочеркасск, и единственным соединением, которое оставалось в пределах города, была группа Белого Дьявола сотника Грекова. Однако она, естественно, не могла сдержать натиск Красной Гвардии, которую подгоняла телеграмма Ленина с категорическим приказом – «Сегодня, во что бы то ни стало взять Ростов». И пометавшись по городу, где находилось несколько тысяч офицеров, которые не желали воевать ни за белых, ни за красных, Греков отдал приказ своим семинаристам стягиваться к Дону и переходить на левый берег.
Последний партизанский отряд ушел из Ростова, и армия Сиверса вступила в него без боя. Армия, это звучит гордо и внушительно. Сразу же представляются
Впрочем, двадцатипятилетний Рудольф Фердинандович Сиверс был не сам по себе. Ему помогали присланные из Питера чекисты и агитаторы, которые ни с кем не церемонились и старались повязать бойцов революции пролитой кровью. Как это делалось? Да очень просто. Еще на подходе к городу на Дону, чекисты, среди которых был Василий Котов, и наиболее активные большевики собрались на совещание. И было решено, что Ростов необходимо очистить от всех «врагов революции» без всякого промедления. А кто у большевиков враг? Конечно же, это офицеры и бывшие царские чиновники, юристы и священнослужители, а так же все, кто оказывал поддержку добровольцам Корнилова. И несколько особняком от всех вышеперечисленных категорий граждан стояли промышленники и купцы, которые могли откупить свои жалкие жизни за счет солидных денежных взносов на дело революции.
Вот так вот. И когда круг врагов, которые подлежали беспощадному уничтожению, был определен, пришел черед планов. Для начала по имеющимся в штабе армии картам весь город разбили на квадраты. Затем были сформированы расстрельные команды из матросов и наемников. А немного позже составлены тексты обращений к горожанам и офицерам, которые должны были являться в РВК для постановки на учет. Командарм Сиверс все это одобрил, поддержал и подписал приказ согласно которого высшей мере наказания - расстрелу, подвергались все, кто имел отношение к Белому Движению, а затем он установил возрастную планку в четырнадцать лет. Революция набирала обороты и именно с подобных приказов начиналась кровавая вакханалия на всей территории бывшей Российской империи. Так что Сиверс был не лучше и не хуже многих других «идейных борцов за свободу и счастье всего мирового пролетариата», которые делали, что им приказывала партия и ее вождь товарищ Ульянов-Ленин...
Вспомнив худое лицо командарма, идейного большевика, Василий Котов нахмурился, так как Сиверс ему почему-то не нравился. Слишком резок и категоричен, а это опасно, поскольку контролировать такого человека сложно и никогда точно неизвестно как именно он поступит в том или ином случае. Однако матрос откинул размышления о командарме прочь. В данный момент это неважно. После чего Котов встал, снял с плиты кружку, заварил черного байхового чая, вновь присел и, держа горячий металлический круг в ладонях, вернулся к своим мыслям...
Красные войска вошли в город с населением в сто пятьдесят тысяч человек. Они быстро заняли все ключевые и стратегические объекты, а затем приступили к осуществлению намеченных планов. Штаб Сиверса расположился в «Палас-Отеле», а чекисты, разбившись на группы, взялись каждый за свое направление. Одни посещали квартиры генералов и заметных представителей городской интеллигенции, которые по сведениям большевистской агентуры были близки к корниловцам, и убивали их на глазах родни. Другие отправились к богатым горожанам,
Приказ ясен и понятен. Котов, который жаждал отомстить за свою погибшую и обесчещенную подругу, получил под свое командование сотню матросов из отряда Коли Ховрина и роту солдат из полка товарища Калниньша. После чего временно обосновался в штабе Ростово-Нахичеванского РВК в доме одного из самых богатых людей Юга России купца Парамонова. И пока он устраивался на новом месте, осматривался и распределял людей, в городе был объявлен приказ Сиверса о том, что всем офицерам невзирая на возраст, следовало встать на учет. Сам Котов при этом считал, что «драконы» будут сидеть по подвалам и добровольно в РВК не явятся, а потому в центре города необходимо проводить срочные облавы. Однако более опытные товарищи объяснили, что дураки найдутся всегда, а обыски и облавы это второй этап операции, и они оказались правы. Элита русского общества, офицеры армии и флота, которые не пошли за Корниловым и Калединым, словно бараны, стадом потянулись туда, куда их позвали. Они шли на убой, и Котов их не понимал. Как можно быть такими слепыми и не видеть, что их поступок это шаг в бездну? Впрочем, подобные мысли посещали его за минувшие два дня всего пару раз. Маховик машины смерти был запущен и он стал ее оператором, который выполняет свою функцию.
Офицеры собирались перед домом Парамонова и по команде латышей выстраивались в очередь. После чего следовала новая команда, и начиналось движение. Один за другим полковники и штабс-капитаны, поручики и прапорщики, есаулы и войсковые старшины, старые и молодые, здоровые и калеки, они втягивались в дом и проходили в один из кабинетов, где находились чекисты. Здесь под запись они сообщали все свои данные. А затем по команде чекиста появлялся конвой, который связывал арестованного, и «дракона» уводили на задний двор. Там из золотопогонников формировали колонну, которая без промедления передавалась расстрельной команде, а далее заочно приговоренных к смерти людей вели за город, и путь их был не долог. До ближайшей свалки, где смертников ставили на край карьера. А там матросы открывали огонь и жизненный путь очередных георгиевских кавалеров, которые не понимали, за что и ради чего их убивают, заканчивался.
Иногда Котов сопровождал очередную партию смертников до места гибели. Он смотрел на людей, вся вина которых была в том, что они служили прежнему режиму, и спрашивал себя, а правильно ли все делает. Но перед глазами появлялся образ Натальи, какой матрос видел ее в последний раз на Харьковском вокзале. Подруга смеялась и говорила, что их расставание не будет долгим, а он прижимался к ее полным губам и никак не желал отпускать Наташу из своих объятий. На этом видение обычно обрывалось. Василий вспоминал могильный холмик за станцией Зверево и без всяких колебаний отдавал команду на расстрел.
И только один раз, он едва не помиловал человека, старого и скрюченного годами деда, который осознал, что сейчас произойдет, резким движением плеч, распахнул шинель и обнажил грудь, буквально усыпанную медалями и орденами. От вида такого иконостаса Котов на миг заробел и, взглянув в глаза инвалида, который смотрел на него совершенно спокойно, хотел отдать команду братишкам отпустить старого пня к его старухе. Однако рядом находился Коля Ховрин, глаза которого блестели от «балтийского чая» - настоянного на спирту кокаина, и балтиец, который в деле уничтожения контры был опытнее Котова, не растерялся. С «наганом» в руке он подскочил к старику, ногой толкнул его к обрыву и выстрелил ему прямо в грудь. Древний герой, который, если судить по орденам и медалям, прошел Балканы, Кавказ, Туркестан и Крым, без стона и вздоха, уже мертвый, упал в глубокий карьер, где находились контролеры. А Коля, обернувшись к Василию, подмигнул ему. И Котов, машинально, одобрительно кивнул. Убийство уже стало его работой, и смерть других живых существ не вызывала каких-то особых волнений. Ведь все очень просто. Он выполняет свою миссию, а ответственность за все происходящее берет на себя не кто-то конкретный, а вся миллионная партия большевиков.