Варрава
Шрифт:
— А, Юлий, ты ли это? — воскликнул молодой человек, обрадованный этой встречей. — Наконец-то ты вернулся! Воображаю, как много интересного расскажешь ты нам как о самой Кесарии, так и об этих беспокойных бунтовщиках-иудеях. Приходи к нам сегодня же к ужину. Согласен?
— Очень рад, — отвечал Юлий, принимая приглашение, — для меня будет истинным наслаждением отдохнуть в доме твоего доброго отца, за мирной беседой в простом семейном кружке, после всех этих утомительных переходов, а еще более от тех треволнений, какие нам пришлось испытать во время нашего плавания на адрамитском корабле и особенно вскоре после нашего отплытия от небольшого острова Клавды. Вот когда натерпелись мы страха! Однако теперь мне некогда
— А кто они такие?
— Простые обыкновенные арестанты, за исключением, впрочем, одного из них, — отвечал Юлий. — Этот действительно человек замечательный как по необыкновенному широкому уму, так и по своему мужеству и своей неустрашимости, а к тому же он отличается и необычайной оригинальностью, а между тем он не более как иудей-фанатик — ревностный поборник новой секты людей, именующих себя христианами.
— Который это?
И Юлий указал Титу на узника, привязанного цепью к одному из передовых солдат. Густая толпа окружила его и с религиозным благоговением взирала на него и ловила каждое его слово. Он был человек очень уже не молодой, седой и слегка согбенный, роста невысокого, худощавый с впалыми щеками, очень выразительным и умным лицом и красными воспаленными глазами. Но что-то совсем особенное в чудном взгляде этих больных глаз приковывало к нему взоры всех и дивным светом озаряло и грело тех, на кого падал этот лучезарный взгляд.
Долго и не отрывая глаз, на него смотрел Тит, и чем больше вглядывался он в это старческое выразительное лицо, светившееся кротким неземным светом, тем задумчивее и сосредоточеннее становилось выражение его молодого лица.
— Да, твоя правда, есть что-то особенное в этом человеке — но что? — проговорил он, наконец, в глубоком раздумьи. — Кто он? Какое его происхождение?
— Имя его Павел, родом он из Тарса Киликийского; теперь же он, как заметно по многому, один из главных вождей среди этих христиан.
Все это время Онезим стоял несколько поодаль и, погруженный в свои размышления, не обращал внимания ни на толпу, теснившуюся вокруг узников, ни на разговор Тита с Юлием. Но, услыхав только что произнесенное имя, он быстро поднял голову и начал всматриваться в эту толпу людей, среди которой увидал порядочное число знакомых ему лиц. Тут был и Нирей с Юнией, была и Трифена, и Трифоза, и Геродион из цезаревой фамилии рабов; были и пресвитер Лин, и Клэт, и Урбан, и Цельс, и Клавдия, жена одного из вольноотпущенников Нарциса, и Андроник, и Александр, и Руф, сыновья Симона Коринфянина, который нес крест за Иисусом, и много других.
Онезим с первого же взгляда разглядел всех этих более или менее знакомых ему людей. Но не на них остановился его взор, в котором, казалось, сосредоточилось в эту минуту все его существо, вся его душа: он впивался жадно глазами в того, которого звали апостолом Павлом.
Вот тот, чье слово с таким набожным благоговением, с таким душевным трепетом он когда-то слушал! Никакой особой перемены в апостоле не произошло; лишь лицо немного осунулось и волосы стали теперь совсем уже белые, но он все такой же — все тот же его чудный взгляд, каким видел он его в Ефесе, когда добрый Филемон взял его с собою, с целью доставить ему случай послушать слово благовестителя. И целая волна тяжелых воспоминаний нахлынула на бедного Онезима, и одна за другой пронеслись перед его умственным взором пестрые неприглядные картины буйства и разгула страстей, грязные таверны — притоны пьянства и разврата, — невольничий острог с его цепями, кандалами, плетьми и бичами, гладиаторская школа, циничные разговоры, грубое издевательство и, наконец, среди кровью залитой арены, труп друга… И думалось ему, что он счастлив был бы, если б имел возможность провалиться в эту минуту сквозь землю. Стыд и раскаяние
Тит казался задумчив, сосредоточен и всю дорогу молчал, и только, уже подходя к дому Авла Плавтия, спросил Онезима:
— Видел ты того узника, Онезим?
— Видел, и не в первый раз, еще в детстве моем пришлось мне видеть его в Ефесе.
— Да, это настоящий человек, — проговорил Тит, — даром что он иудеянин, даром что ростом он невысок, нестроен и некрасив, и тем не менее, в самом безобразии его почему-то больше красоты, больше прекрасного, чем в красоте какого-нибудь Париса или Тигеллина.
— А надо послушать, как он говорит! — сказал Онезим.
Тит в недоумении пожал плечами.
— И при этом христианин! — проговорил он, — поклонник простого иудеянина, позорно распятого Пилатом на кресте! Вероятно, есть же в них, в этих христианах, что-нибудь такое особенное, что остается непостижимым для меня, что недоступно моему пониманию. К ним льнул, видя в них что-то необыкновенное, высокое, и мой милый Британник; да и Помпония, эта славная, добрая и правдивая женщина, исповедует втайне, как мне думается, христианство. Еще как-то недавно заметила она мне, что все гонения на христиан приносят в конце концов только одно несчастие самим гонителям. Вот и Пилат, как она мне рассказывала, плохо кончил.
— Что же такое случилось с ним? — спросил Онезим.
— Говорят, будто призрак распятого Христа ни минуты не давал ему покоя. Его жена, Клавдия Прокула, приняла христианство. Его сослали в Гельвецию, где он завершил свою жизнь самоубийством, и с тех пор тень его, как гласит народная молва, каждую ночь является там на одной голой скале и все трет и моет себе руки. Впрочем, может быть, все это один лишь вздор. А вот и дом Помпонии.
Очень радушно, по своему обыкновению, встретила Помпония юного друга своего Тита; она охотно согласилась исполнить его просьбу и в этот же день включила несчастного и бесприютного Онезима в число своих домочадцев. Таким образом молодой фригиец, спасенный еще раз от нищеты и голода, провел эту ночь под кровлею нового господина.
Тем временем сотник Юлий, продолжая свой путь, лежавший от одного конца Рима до другого, прибыл благополучно, наконец, со своей партией арестантов в ту часть преторианского лагеря, где помещалась квартира Бурра. Сдав преторианскому префекту на руки узника Павла, потребовавшего в Кесарии суда у цезаря, Юлий заодно вручил Бурру и несколько писем от Феликса, Фесты и Агриппины. Прочитав эти послания, Бурр заметил:
— Узник этот, как кажется, принадлежит к не совсем обыкновенной категории арестантов; его обвиняют иудеи в богохульстве, и, сверх того, в том, будто он сеет смуты в подвластном Риму народе; а между тем, ни улик против него, ни доказательств в подтверждение справедливости такого обвинения они при этом не представили.
— Около Мальты были мы настигнуты страшною бурею, и если спаслись от полного крушения и гибели, то только благодаря мужеству и мудрым советам этого замечательного человека, — ответил на это сотник Юлий. — Но есть слух, будто корабль, вышедший из Кесарии вслед за ними со множеством иудеев, погиб совсем и пошел ко дну, и очень возможно, что в лице этих иудеев пошли ко дну некоторые из обвинителей Павла.
— Тогда можно наверно сказать, что дело его еще не скоро будет разбираться. Но как бы то ни было, а будем надеяться, что если он действительно невинен, то невинность его будет доказана, и суд цезаря оправдает его.