Варшава
Шрифт:
Хлопает дверь, заходит чувак. Лет тридцать, коротко стриженный, в очках.
– Привет. Я Сергей.
Он сует мне руку.
– Привет.
– А ты, значит, Володя. Где был, в больнице? Мне тетка говорила – пухом ей земля. А что с тобой такое было?
– Нервы. Я перед больницей отдал ей деньги вперед. До конца марта.
– Ну, отдал, значит – живи. Никто этих денег не видел, ясный пень. Но я тебе верю, не буду тебя насчет этого допекать. Отдал – значит отдал. А вообще – ну, ты сам видишь. У меня жена, двое детей. Мы ж не будем все в одной комнате, правильно? Ну, если мы с тобой
В окне – солнце и облака над домами.
Кузнецов говорит:
– Должен просить вас, ребята, о снисхождении. Я вчера слишком много выпил шампанского по случаю восьмого марта, так что полноценной пары не получится. Но следующий раз наверстаем, обязательно…
Он поднимается, подходит к окну, открывает форточку с налепленной белой бумагой.
– Весной всегда хочется куда-нибудь сбежать из этой страны. Я был во многих странах, но хуже, чем здесь, еще не видел. Можете мне поверить. Такая, извиняюсь, жопа…
– А почему вы не уедете насовсем? – спрашивает Конкина.
– Ответить вам честно? Я люблю свою родину. Какая ни уродина, а все ж своя… Хотя когда-нибудь она меня, наверно, достанет…
Беру со стола плохо вытертый склизкий поднос, встаю за Голубовичем в очередь к раздаче.
Говорю ему:
– Ненавижу эту столовую, здесь всегда воняет.
– По фигу. Во всех столовых воняет. Вот если б открыли «Макдональдсы», как в Москве, это я понимаю…
– А деньги где брать на «Макдональдсы»?
– Зарабатывать.
В очереди за нами – чуваки с французского потока. Один говорит другому:
– Одолжи мне бабок, а то я поиздержался на базаре…
– Не одолжу. У меня самого мало.
– Что, боишься, что доллар скакнет? Ну давай я тебе по курсу отдам, шестьдесят центов, а?
Голубович берет рассольник, тефтели с пюре и компот, я – молочный суп с макаронами, пюре без ничего, с подливкой и чай.
Садимся за стол у выхода, я сдвигаю на угол стола чей-то поднос с грязными тарелками.
Голубович говорит:
– Я летом еду в Штаты – работать в детском лагере. Собеседование уже прошел. Еще из наших едут Сивакова и Марченко. А со всего курса, может, человек двадцать. Платишь сто пятьдесят баксов, тебе берут билет, отправляют в Штаты – там проживание-питание бесплатно, и еще карманные деньги баксов двести. Короче, остаешься в плюсе.
– А если кинут?
– Кто кинет?
– Ну, бабки отдашь – и никакой тебе Америки?
– Не, такой фигни быть не может. Это ж американская контора, у них офис – в Риге, работают на весь бывший СССР. Не, все солидно, иначе я б и не пошел. А так и язык, и просто посмотреть, и денег… Хотя денег и здесь можно заработать. Черновская со сто второй группы – знаешь ты ее, такая высокая, в черных джинсах ходит – устроилась на фирму, где индусы. Что-то им переводит. Платят нормально. Сколько точно – не говорит, конечно.
– А тебе не в лом – в лагерь, с детьми?
– А что такого, что с детьми? Чуть что – по жопе, и все будет класс… Да, Есина выгнали – он так зимнюю сессию и не сдал. Забухал пацан. Сейчас армия светит,
– Может, и больше.
– Да, может, и больше. А я, если б со Штатами не получилось, поехал бы куда-нибудь в Европу. Визу открыть, типа за машиной или по приглашению левому, а там устроиться поработать, дворником там или на ферме. Знаешь, сколько можно поднять? Там за такие деньги никто не будет работать – за тысячу марок. А у нас это, представляешь, сколько? Приехал, обменял десять марок – и жратвы всякой на неделю можно купить.
– А как работать с такой визой? По ней, вроде, нельзя?
– Ну и что, что нельзя? А кто там тебя поймает? Ну а если и поймают – в тюрьму ж за это не посадят и деньги, что заработал, не заберут. Хотя в Европе можно и в тюрьме посидеть. Мне рассказывали – пацан с переводческого ездил в Швейцарию, и его там посадили: оружие нашли или что-то типа того. Так там тюрьма – как наша гостиница «Юбилейная». Кормежка хорошая, на работу ходил, причем платили, и платили нормально.
– Значит, можно поехать в Швейцарию, разбить там витрину… Тебя посадят, скажем, на месяц… Ты это время работаешь, потом берешь бабки – и домой?
– Ну, можно и так. Только за витрину вряд ли посадят. Там это копейки стоит.
Поднимаемся с Бородатым по лестнице «хрущевки». Третий этаж. Бородатый звонит, открывает бабка в черном сарафане.
– Здравствуй, тетка. Вот привел тебе квартиранта – я говорил про него, помнишь? Хороший пацан, жил у Нинки, а она – ты ж знаешь – умерла.
Я и Бородатый разуваемся в узкой прихожей.
– Вот эта – комната, – говорит бабка. – Можаш вадить, каго хочаш. Толька сматры – штоб не абакрали. У нас красть нечага, а у том гаду быу квартирант, милицыанер – у маленькай комнате. Жанаты, жонка – у дярэуне. И прывеу бабу на ноч. А у яго залатое кальцо было – и украла она. Нада было добра схавать, каб не нашла.
В комнате – сервант, кресла и диван с деревянными подлокотниками. Полированный ящик телевизора «Электрон» накрыт красной салфеткой. Занавеска закрывает проход в другую комнату.
– А то – другая комната, там – мы с Галей.
Комната – узкая, у стен – две кровати. На одной лежит в одежде бабка, глаза закрыты. Бородатый несильно дергает ее за пятку в простом чулке. Она вздрагивает, открывает глаза.
– Привет, что это ты разоспалась? Я вам квартиранта привел.
– Идите вы у жопу, дайте паспать.
Мы возвращаемся в первую комнату. Бабка говорит:
– У сорак втарой сейчас держат квартиранта, платит тры с палавиной тысячы – гэта с пастелью. Кали без пастели, то тры. Пайдет?
– Комната проходная. Вы телевизор будете смотреть, а мне учиться надо.
– Да мы ничаго асоба не смотрым, толька «Марыю» и «Мачаху».
– Не знаю, надо подумать.
– Ну думай. Саша, нам тут Коля с цэркви гуманитарную помащ прынёс, давай я табе дам.
– А что там такое?
– Мы не поняли, не па-русски написана.