Варшава
Шрифт:
– Все равно молодец. Давайте за это и выпьем.
Алла берет бутылку, разливает. Поезд катится по городу. Мелькают дома, заводские трубы, купола костелов.
Люба говорит:
– Не, все-таки самый лучший бизнес – это на водке. Мы раз ехали автобусом, и там две женщины – они на «Кристалле» работают. И что вы думаете, они сделали? Взяли с собой водку в пластмассовых бутылках, разложили по автобусу – как будто простая вода. Этикетки – отдельно, а пустые бутылки – в багажник к водителю, дали ему баксов десять. Пустые ж провозить не запрещено. Только
Поезд стоит на вокзале. За окнами темно. Проводница стучит в дверь купе.
– Приехали, поднимаемся.
Я спрыгиваю с верхней полки. Алла шарит рукой на полу, вытаскивает из-под стола кроссовки. У нее на щеке – красный рубец от подушки. Она спрашивает:
– Ты мне поможешь сумку дотащить до трамвая?
– Помогу.
Идем по тоннелю. Я волоку Аллину сумку, свои – на плече.
– Что, много накупила всего?
– Нет, это, в основном остатки – что не продала.
– А-а-а.
– Давай помогу. – Она тянет руку к сумке.
– Не надо, я в норме. Просто спросил – из любопытства.
– Сейчас с каждым разом все больше товара остается. Только вот в декабре ездили в том году – перед польским рождеством, – возили елочные игрушки. Вот тогда все ушло, домой ничего не привезла.
Поднимаемся по ступенькам к привокзальной площади. Алла говорит:
– Может, пива выпьем, а? А то что-то после вчерашнего…
– Давай.
Бабки – те же самые, что были осенью. Меня они не узнают. Я ставлю сумки, говорю одной:
– Две на месте.
Бабка открывает бутылки.
Стоим на остановке. Я неслабо окосел от одной бутылки, Алла – тоже. Она переставляет ногу, цепляется за сумку, хватается за меня.
– Тебе на какой трамвай?
– На любой в Серебрянку. А тебе?
– Мне тоже на любой. Я между Партизанским и Народной.
– Могу тогда проводить до дома, сумку донести…
– Окэй, окэй.
В трамвае почти пусто. Алла улыбается.
– А знаешь, что у меня есть?
– Что?
– Сейчас увидишь.
Она расстегивает сумку, роется, достает бутылку «Амаретто».
– Ну что, продолжим?
– Ты хочешь прямо сейчас?
– А хули?
Алла откручивает пробку.
Поднимаемся по лестнице кирпичной пятиэтажки. Алла уже на третьем, а я только на втором. Она перевешивается через перила, кричит:
– Ну что, скоро ты?
– Скоро.
– Сам дотащишь или помочь?
– Дотащу.
Алла открывает квартиру на пятом этаже.
– Проходи сразу в комнату – прихожая такая, что не развернуться. И можешь не разбуваться, у меня такой срач.
Комната завалена товаром на Польшу: шмотки, посуда, скрученные коврики. На диване – две больших куклы «Андрюша».
Я ставлю сумки на пол. Алла обнимает меня
– Может, убрать их на фиг?
– Не надо. Они нам не помешают. – Алла хохочет.
Передаю Алле бутылку «Амаретто», откидываюсь на спинку дивана. Алла отпивает, затягивается сигаретой, сбивает пепел в салатницу из нового столового сервиза.
– Достала меня эта Польша – восьмой раз уже съездила. Надо что-то другое придумать.
– А какая у тебя профессия?
– Считай, что никакой по нашим временам – воспитательница в детском саду.
На полу, в хлопьях пыли, валяется завязанный на узел презерватив с пузырящейся спермой.
– Не, про работу я и не говорю. Сейчас не такое время, чтобы работать. У меня девчонка знакомая в Турцию ездит – раньше вместе в Польшу мотались. Говорит – в Турции в сто раз лучше. Товар с собой не надо тащить, только оттуда. Едешь культурно – автобус «Неоплан», с видиком, кондишеном. Закупились – и назад, а шмотки – на «Динамо».
– И что, хорошо зарабатывает?
– Считай сам. Поездка стоит сто долларов, ну и с собой надо еще хотя бы триста, чтоб закупиться по-человечески. Здесь скидываешь в два раза. Значит, двести баксов чистыми за поездку.
Я встаю с дивана, надеваю трусы и штаны, открываю балконную дверь, выхожу. На балконе – тоже товар: заляпанные грязью мячи, скакалки, пластмассовые ведра. Я смотрю на пятиэтажки, на двор с качелями и газовыми баллонами. На дереве щебечут птицы.
– Закрывай дверь, – кричит Алла. – Холодно.
Возвращаюсь в комнату. Алла натянула черную майку «Chanel», жмет на кнопки калькулятора, что-то записывает на бумажке.
– Ну я, наверно, пойду.
– Окэй. А допивать будем? – Она протягивает мне бутылку.
Захожу в квартиру. Дверь на кухню закрыта. Воняет чем-то непонятным.
Я бросаю сумки на пол.
Хозяйка выглядывает из кухни, трясет пальцем, шепчет:
– Тиха ты, тиха. Я самагонку ганю – никому не открываю. Хочаш палядеть? Хади сюда.
На кухне на небольшом огне греется ведро. Сверху к нему приделан перевернутый чугун. От ведра идет изогнутая трубка, на конце висит нитка. По нитке в подставленную литровую банку стекает самогон.
– Удалась у этот раз, – говорит хозяйка. – Во, паляди.
Она отрывает кусок газеты, макает в банку, поджигает. Газета горит, пламя – синеватое, неяркое.
– Будуть званить у двер – не аткрывай. Никто не ведае, што я ганю, тольки этат прыдурак с пятага. – Она показывает пальцем в потолок. – Но ён никому не скажа, а то яму тады жонка пиздюлей дасть. – Хозяйка хохочет. – А где ты быу стольки доуга? Дамой ездиу?
– Ага.
– Каникулы были?
– Да.
– А мне чаго не сказау? Я думаю – быу хлопец и няма хлопца, можа случылась што… Самагонки хочаш папробавать?