Варвары
Шрифт:
– Здоров, не хромает, – ответил сармат.
Воины Мадия спешились. Лошади с шумом встряхивались, катались на спинах, взбрыкивая ногами. Никто больше ни о чем не говорил, не спрашивал. Сарматы поглядывали на скифов дружелюбно.
Отдохнув, пустились в путь. Скоро вдали показалась стайба – становище вождя. Беспорядочно толпились поставленные на землю кибитки. Между ними лениво бродили кони и овцы, прошмыгивали тощие, с захлестнутыми меж ног хвостами, жесткошерстные собаки. Дым многих костров стлался над стайбой, кисло пахло горелым
Первыми посольство встретили ребятишки. Озорной стаей кинулись они навстречу незнакомцам, подпрыгивали, хватаясь за поводья, дергали за гориты и акинаки. Смех, визг, улюлюканье. Раскосые глаза раздирало от любопытства. Совсем еще карапуз семенил рядом с конем Мадия, часто нагибался, подбирая спадающие бараньи штанишки.
Постепенно и взрослые запрудили путь, простодушно заглядывая в лица посольских. Поэтому к шатру вождя ехали медленно, раздвигая лошадиными грудями скопище народа. Но вот показался всадник, и перед ним сразу очистилось пространство. Это был сын сарматского вождя. Молодое его лицо чуть опушила бородка, лукавые глаза смотрели весело и цепко. На скаку он лихо осадил коня, отчего сильно качнулся вперед, как поклонился, развернул неокрепшие плечи и молодцевато упер в бок руку с повисшей на ней золотой нагайкой.
– Вождь Агафарсис просит отдохнуть с дороги. Тебя позовут, – с улыбкой проговорил он, явно красуясь своим мелкочешуйчатым греческим панцирем. Его тонконогий, пригонный, аравийский скакун вскидывал сухую голову, кривил губами, пытаясь вытолкнуть языком железные удила с золотыми по бокам планками псалий. Мадий залюбовался юношей.
– Скажи Агафарсису – Мадий приехал, от Агая, – ответил он бравому царевичу.
– Отец уже знает! – рассмеялся юноша. – Эй, кто-нибудь! Проводите старейшину в кибитку.
Развернул коня и ускакал.
Несколько дней ждал Мадий, когда же Агафарсис позовет его, но напрасно. Каждое утро ему и воинам доставляли пищу, кумыс, приходил царевич, болтал о том о сем, но срок встречи с вождем все отодвигался.
Старейшина сидел в кибитке у очага. Здесь же были и пятеро его воинов. Кто штопал одежду, кто точил меч или чистил панцирь – нашитые на воловью кожу бронзовые или железные бляшки, кто просто спал. День уходил в вечер, дул пронзительный ветер, крутил дым над отверстием в кибитке, загонял его назад. В кибитке стало уже темно, и лица сидящих были медными от огня.
В странном положении чувствовал себя старейшина. Кто он? Пленник или посол? Сколько раз пытался пройти по становищу к юрте Агафарсиса, но за каждым шагом кто-то незримый следил, доносил и обязательно на пути вставал царевич, мягко и требовательно возвращал в отведенную послам кибитку. Даже лошадей своих Мадий нигде не видел. И сегодня утром его остановили. От подошедшего царевича старейшина резко потребовал немедленного свидания с вождем. Улыбаясь, юноша пообещал принести ответ вечером. Что происходит?
Сидящий
– Вождь опечален, что не может скоро увидеть тебя, – сказал он от порожка. – Скакун его шибко припадает на ногу. Подожди перемен, старейшина.
Мадий при его появлении не поднялся, как обычно. Он глядел на огонь, сутуля спину и сцепив зубы.
– Разве мы пленники ваши, царевич? – гневно спросил он. – Где наши кони?
– В табуне! – воскликнул царевич, удивленно вскинув тонкие брови, будто вопрос старейшины странен. – Где же им быть? Там они.
– Пусть будут здесь. Я так хочу.
– Пригонят, – заверил царевич. – Если хочешь, выезжай в степь, развлекайся. Я дам тебе хороший конвой.
– У меня свой хороший есть.
– Э-э, ты меня не понимаешь, – похлопывая нагайкой по мягкому сапогу, надулся царевич. – Я дам большой конвой… Царский! Будешь во всей обороне, кругом. Твоя жизнь, как моя жизнь. Ты друг.
Мадий повернулся к нему, сказал с нажимом:
– Агай ждет ответа, он нетерпелив, сам может прискакать. Утром пусть пригонят лошадей. Будем возвращаться в скифские степи.
Царевич нагловато заулыбался.
– О-о, коней угнали далеко, на соленые травы. Ай, хорошие травы, вкусные травы. День надо туда, день надо назад. Как можно завтра? – он ладошкой прикрыл зевоту. – Куда спешишь? Зачем такой? Сиди, жди. Хорошим будь.
Приложил к груди руку с нагайкой, поклонился, выпятился из кибитки. Вышедший вслед за ним воин конвоя тут же вернулся, сообщил:
– Старейшина, стража вокруг нас.
Мадий кивнул, будто знал об этом.
– Готовы ли к смерти, воины? – тихо спросил он.
В ответ конвой молча наложил ладони на рукояти мечей.
К ночи становище утихло. Луна, как натертый щит, сияла в безоблачном небе. Она выбелила верхушки юрт и кибиток, припорошила голубым сонную степь. Мадий стоял у входа, ждал, шевельнется ли стражник, замерший при его появлении. Но тот торчал на месте неподвижно, будто столб коновязи, и только на верхушке высокого шлема взблескивала лунная звездочка. К ногам старейшины подпрыгал длинноногий щенок, взлаивая на свою тень, рядом завыла собака, вытянув вверх острую морду. Редкие щетинки ее усов топорщились, посеребренные льющимся сверху светом. Мадий так и не дождался, когда стражник пошелохнется, вернулся в кибитку, лег.
Ночь убывала медленно, огонь в очаге был чуть жив, и старейшина смотрел, как желтое пятнышко постепенно засасывает темень. Воины тоже спали, он чувствовал это. И когда кто-то стал приподнимать войлок в противоположной стороне от входа, они дружно залязгали мечами, выхватывая их из ножен.
– Не рубите! – шепотом вскричал человек, вползая в кибитку. – Огонь вздуйте, я один.
Кто-то быстро подживил в очаге огонь, и в прибывающем свете Мадий разглядел вползшего, а потом и узнал его.