Варвары
Шрифт:
Выстелив по ветру хвосты и гривы, мимо Агая промчала царская тысяча. Припав головами к вытянутым конским шеям и колыша перед их мордами щетиной толстых пик, всадники промелькнули как видение, и только взвихренная копытами пыль да утихающий передрог земли остались за их спинами.
– Водить бы вас Ольдою! – тоскливо шепнул Агай, вспомнив убитого царевича, который командовал этой отборной тысячей. И еще вспомнил Агай, как сам отбирал в нее юношей, обучал, растил воинами, чтобы подрастающий Ольдой был в окружении ловких, неистовых в бою и вере телохранителей, пока водимых бесстрашным Ксаром. Но погиб Ольдой, нарушив священные заветы предков.
И тысяча не простила царевичу измены. Его тысяча, Агая.
– Сильные телом и духом. Верность и ярость делает ваш удар непогрешимым. – Глядя сквозь оседающую пыль, проговорил Агай и вздрогнул от близкого крика.
– Царя! – гремел голос Куна.
Агай хлестнул коня, проскочил сквозь пыльную завесу и оказался лицом к лицу с начальником стражи.
– Владыка, беда. – При виде царя хмуро, как обычно, заговорил Кун. – Мадий убит в схватке с персидами.
– Как? Персиды… – чуть дрогнул голосом Агай, но Кун понял, что подумал царь, успокоил:
– Нет, владыка. Всего маленький отряд, разведка. От Агафарсиса сын его, Когул, весть эту привез.
– Пошли ко мне Скила и Ксара. – Ахай внимательно всмотрелся в Куна. – Сам тоже будь… Мадий первым пролил свою и персидов кровь за мою обиду. Надо бы сюда его тело.
– Землей присыпан Мадий. – Кун развернул скакуна и понесся выполнять наказ Агая. Царь тоже заторопил своего коня, желая немедля познакомиться, с вестями из-за Танаиса. Царевич Когул прибыл с охраной и не малой. Добрых двадцать сотен сарматских всадников раскинули стан у въезда в столицу Агая. Целый военный лагерь вырос в степи. Уже стояли походные юрты и палатки, дымились костры, сновали люди. Казалось, они тут давно, крепко обжили место и не скоро тронутся кочевье.
Ожидая вызова царя Скифии, царевич лежал в роскошной юрте на тигровой шкуре. Огонь в переносном очаге морил жаром, было душно и потно, Когул разделся почти донага. Зная по опыту, что всесильные владыки не спешат с приемом посланников, он беспечно тянул кумыс, лаская прихваченную в свой первый ответственный выезд оливковолицую, с синими белками и гибкую, как хлыст, нубийку, проделавшую бог знает какой путь от пустынь Египта до Вавилонии, перелетая из рук одного купца в другие, пока не осела под стылым небом на землях сарматов.
Когул был пьян, а ласки нубийки вовсе сморили его. Честолюбивый и горячий от юной крови, волнами гудящей в его крепком теле, он то обмирал до озноба в объятиях многоопытной чужеземки, то вдруг отталкивал ее и невнятно выкрикивал слова, которые она понимала плохо.
– Ты любишь меня, ладно? – льнула к нему нубийка. – Сердитым быть почему? Я тебе играть, танцевать, ладно?
– Ладно, Ледия, ладно! – Царевич упал боком на шкуру, мутным взором поблуждал по юрте. – Танцуй! Как пламя, танцуй. Видишь, какое оно? Жаркое!
– О, я могу! – нубийка засмеялась. На черном лице, где только что рдели вывернутые губы, вскипела белизна, и царевичу почудилось, что Ледия непонятно как откусила и держит во рту кончик
– Выплюнь! – По-щенячьи взвизгнул Когул, и кончик пропал. Царевич потряс головой, а когда нашарил глазами нубийку, она уже гнулась в медлительном танце, выпрямилась, потянулась на носках. Руки, прижимающие к груди маленькую арфу, оттолкнули инструмент, пальцы правой быстро пробежали по струнам, но сделали это, должно быть, больно, потому что арфа вскрикнула и зарыдала. Тело танцовщицы перегнулось назад, напружинилось, как лук, тут же волнообразно возникло снова, и Ледия, то появляясь перед мутным взором Когула, то пропадая куда-то, поплыла, забренчала браслетами, нанизанными на руки и ноги.
– Ты черный дух! – зашептал Когул. – Танцуй, делай мне сладко. Агафарсис умрет, и меня поднимут на войлоке власти! Я сяду на место того, которому давно пора носить женскую шапочку!
Царевич пьяно заплакал.
– Жирный, трусливый баран! – хлюпал он, размазывая по лицу слезы. – Почему я сижу здесь послом, почему униженно жду вызова? Зачем я не упал орлом на Скифию со всем сарматским войском? Ведь еще три дня назад скифы не были в куче! – Когул горько рассмеялся. – Старый баран ждет, что персиды и скифы выпустят друг другу кишки, и тогда… Как он сказал? «Бери тех и других голыми руками, как переклевавшихся перепелов». Еще раз баран и трус! А если скифы победят? О-о, правду говорил их Мадий. Это не ты, а я здесь сижу и вижу тьму их и силу. Поздно теперь, все поздно!
Ледия перестала танцевать и уже давно стояла и слушала.
– Кто хочет умереть, твой отец, почему? – Она опустилась перед Когулом на колени, обвила шею руками. – Он толстый, много жить! Ты тоже долго жить и меня любить, ладно?
– Прочь, длинные уши! – Когул изогнулся, ногами отшвырнул нубийку, пошарил вокруг себя, нашел и бросил ей платье. – Пошла на свою половину! Надо-е-ла!..
Ледия заплакала. Он швырнул в нее кувшином. Она увернулась.
– Я любить тебя больше, чем жить! – рыдала девушка. – Ты совсем плохой!
– Рано празднуешь! – неожиданно загремел чей-то голос.
Царевич всмотрелся в вошедшего, с трудом признал его. Это был хромой сармат, нянька и наставник будущего вождя.
– Вставай, прибыли гонцы. Сам царь Скифии едет к тебе. Смотри, не выпусти лишнего слова. – Хромой двинулся к царевичу, по пути поддал сапогом нубийке, она взвизгнув, бросилась во вторую половину юрты.
– Я сам себе царь! – Когул ударил в грудь кулаком и повалился на спину.
Хромой молча взял его в охапку, проковылял в угол. Там, нагнув царевича к полу, вылил ему на голову бурдюк воды, отжал волосы и присушил их полой своего кафтана. Гребешком причесал юношу, поставил на ноги.
– Иди! – подтолкнул царевича к очагу, достал пучок перьев, поджег от огня, сунул под нос.
– Ох-ух! – задохнулся Когул. Из глаз посыпались слезы, рот растворился, как у выброшенного на луговину сома.
– Еще нюхай! – прикрикнул хромой, всовывая ему в руку перья. – Я иду встречать. Скоро жди.
Он вышел и увидел, что Агай уже прибыл, идет к юрте с двумя, судя по одежде, знатными воинами. Четвертый, шедший за ними, был роста огромного, беловолос, видно, чужеземец. Хромой склонился в поклоне, прижал руки к животу. Стоящие у входа воины расступились, и Агай с двумя старейшинами вошел в юрту. Мастер остался снаружи, внимательно разглядывая вооружение сарматов.