Варвары
Шрифт:
Опия вышла из каюты с тяжелой сумкой, прошла сквозь толпу замолкших рабов, остановилась возле мертвого капитана. При своей короткой и бурной жизни он не научился писать. Это гетера знала: не раз видела капитана, прикладывающего палец к документам. Теперь гетера принесла ему на последнюю подпись квадратики пергамента с одной на них фразой – «Вольноотпущенник капитана Гастаха». Не забыла прихватить и коробочку с подушечкой, пропитанной соком чернильного ореха. Все это – пергамент и коробочка – нашлось в каюте.
– Ты слышал, о чем я говорила им вчера? – обратилась
– Да, госпожа, – кивнул он.
– Помоги капитану выполнить мою волю.
Она подала коробочку. На крышке лежала стопка пергаментных квадратиков. Надсмотрщик взял, опустился рядом с капитаном на колени, поднял его плохо гнущуюся руку, придавил большой палец к подушечке. Палец почернел.
– О ты, ведущий страшный счет людским грехам, ты, Аид, видишь – не моя на то прихоть! – укатив глаза под низкий лоб, прошептал надсмотрщик и припечатал капитанский палец к отпускной расписке.
Рабы стояли тихо, будто боялись, что если они чем-нибудь выдадут свою радость, спугнут начатое дело. Гетера повернулась к ним, остановила взгляд на молодом атлете.
– Подойди, – позвала она.
Рабы, с завистью и тревогой одновременно, уставились на первого счастливца. Атлет побледнел, судорожно задергал ртом, словно ему вдруг не стало хватать воздуха. Трудно сдвинулся с места и, проволакивая пальцами босых ног по настилу, подошел к Опии.
– Откуда ты? – поинтересовалась гетера. – Ты родился от раба?
Атлет облизал губы.
– Нет, госпожа. Я из Урарту… В горах мой дом. – От волненья во рту было сухо, язык царапался и плохо повиновался ему. – В битве за Тайшебаини пленен был ишкузами.
– Скифами? – уточнила гетера.
– Мы зовем их иначе. Продали в Пирей эллинам.
Опия протянула ему пергамент, сверху положила золотую монету.
– Ты свободен. Правда, не очень богат, но для начала хватит, – сказала она атлету и сразу отвернулась от него к другому. Каждого спрашивала, откуда он, вручала отпускную и один статер.
Надсмотрщик уже не возводил глаза при очередной припечатке капитанского пальца. Он спешил закончить неприятную обязанность и заполучить свой талант – целое состояние, за которое, рискуя ежедневно, надо было отплавать на судне два длинных года.
На волноломе жители Ольвии встречали корабль. Еще только-только на горизонте показались далекие паруса, с надвратного портика разнесся сначала тревожный, потом развеселый звон. Давно не видевшие судов у стен Ольвии, люди радостно побежали встречать его, перебрасываясь словами о том, не из Афин ли спешит к ним посланец с долгожданной вестью о победе над персами, вторгшимися на земли далекой родины. Иначе как бы проплыл он невредимо по запертому проливу, где у Геракловых столбов, на дне, покоится не один эллинский корабль.
Суматоху эту в Ольвии наделал вечно возбужденный Астидамант, за что от коллегии архонтов, в полном составе явившейся на берег, выслушал много упреков, так как поэт перепутал порядок звонов и вместо торжественного ударил тревогу. Покаявшись, но
Едва корабль притерся бортом в стене волнолома – горожане хлынули на палубу в надежде добрых вестей и встречи с родными. В этой толкучке с корабля никем не замеченная сошла Опия в простеньком плаще с капюшоном, бросив в каюте громоздкую шкатулку элефантовой кости, переложив ее содержимое в сумку. Она протиснулась мимо поэта, кричащего стихи не слушающей его толпе, прошла под городскими воротами в обезлюдевший город.
Радость на волноломе кончилась. Это она поняла по сникшему людскому гулу. Потом донеслись вопли – близкие оплакивали погибших. Гетера улыбнулась своему дому, семеня к нему поспешно, радуясь солнцу, усохшим плетям винограда, перехлестнувшим через каменную ограду, всему, чего могла еще так недавно лишиться. В щели капюшона блестел ее влажный глаз, в нем рябили тени пролетающих мимо деревьев. Она подбежала к своему дому, оглянулась, не видит ли кто ее возвращения и, успокоенная, проскользнула в калитку.
Дом был пуст. Даже собака увязалась за слугами, всполошенными набатом Астидаманта. Гетера взбежала на крыльцо, прошла по залам в свою опочивальню, скинула плащ и немедленно ушла в бассейн. Когда, разморенная долгим купанием, завернутая в одну простыню, гетера вернулась в свою комнату, она от неожиданности вскрикнула: за мраморным столиком, уставленным баночками румян и белил, сидел, положив волосатые кулаки на ее сумку, старейшина скифов Ксар.
– Думал, ты потерялась совсем, – проговорил он. – Однако долго пропадала.
Многоопытная гетера постаралась не выдать испуга от внезапного появления Ксара, а разыграть удивление. Это у нее получилось.
– Плещусь себе и не знаю о госте дорогом. А он ждет, – заворковала Опия, встряхивая навесом мокрых волос. – Тебе интересно, где я была эти дни?
Ксар шевельнул рукой, будто отгрудил ее слова.
– К тебе приходили с моим золотом, и ты взяла его, – раздельно сказал он. – Теперь я пришел взять слова о деле. Ты выполнила то, за что я обогатил тебя?
– Он утонул, – ответила Опия. – Это не то, чего я хотела, но… Тебе-то мешал Лог? Не все ли равно – в моих ли объятиях, или его навечно обняла Кора? Если не угодила – верну золото.
Теперь Опия смотрела на руки Ксара, лежащие на сумке. Заглянул ли он в нее? Конечно. И увидел наконечник. Знает ли он, что это за штука и чья? Надо выяснить и если что – уступить его с выгодой для себя. Но Ксар сам заговорил об этом, поначалу ошарашив сообщением:
– Придумываешь пустое. Хорошо бы утонул. Он жив, скрывается на каком-то острове.
Гетера ушибленно опустилась на скамью. Пальцы нервно комкали простыню, запахнутую на высокой груди.
– Нельзя обмануть Ксара, как нельзя напиться из двух ритонов сразу, – холодя Опию глазами, продолжал старейшина. – Лог хитрый, но дурак. Зачем связался с женщиной! Разве сам не мог передать персидам тайное оружие скифов?