Варя

Беркут Ольга

Лев со старостой прошёлся по этому заброшенному, заросшему бурьяном месту, припорошенному первым снегом. Слушая его о том, как бы для деток замечательно было по весне строительство возобновить, Лев всему поддакивал. Он был рад здравому разговору. Ни про какую ведьму ни разу речь не зашла, и оттого граф заметно повеселел. Обговорив напоследок ещё раз насущные дела, вернулся домой с чувством выполненного долга.

Отобедав в одиночестве, провёл до вечера время с дворовыми, проверяя, как идет работа по восстановлению кровли, побелке, уборке и прочим

делам. К ужину, чувствуя себя усталым и разбитым, вспомнил вдруг про Дарью Владимировну и велел вновь позвать её к столу.

Она выглядела немного уставшей, но улыбалась и благодарила сердечно за приглашение. Кажется, потому что была этому удивлена. Собственно, так же, как и Лев. Желание вновь быть с ней за одним столом и для него оказалось сюрпризом.

После утреннего чая, кто бы смел подумать об этом?

Скромный ужин из квашеной капусты, вареной картошки и расстегая с мясом на какое-то время занял весь интерес Льва. Он молча приступил к еде, не обращая на Дарью внимания. Однако, осознание того, что за столом он сидит боле не в гордом одиночестве, наполняло его душу довольством. Конечно, компания не самая удачная, но определенно это лучше, чем ничего. Лев, выпив местного игристого вина, настоянного на берёзовом соке, наконец, заговорил с ней:

— И как же прошёл ваш первый рабочий день, Дарья Владимировна?

— Весьма успешно, Лев Васильевич. Уборку произвели, все картины пересчитали и размеры измерили.

— Сколько картин в мастерской?

— Сорок четыре. Точнее, сорок пять, если считать вместе с портретом, то есть с картиной под чехлом.

— Не удержались и поглядели на неё?

Дарья немного занервничала, заёрзала на стуле.

— Вы разве запрещали на неё смотреть?

— Велел не трогать.

— Прошу прощения.

— Пустое. Дело сделано. Так что вы думаете? Восстановить возможно?

— Холст ужасно повреждён. Вклейки другого материала могут быть заметны даже при ювелирной работе. И портретное сходство скорей всего будет частично утеряно. Но попытаться, разумеется, можно.

— Ясно. Я не питаю надежд на абсолютное восстановление этой картины. Но на ней моя... Не важно.

— А что с ней случилось?

Лев вздрогнул. С ней? Его матерью. Если бы он знал ответ на этот вопрос. И что произошло с этим холстом тоже покрывал мрак тайны. Лев, конечно, пытался разведать это у дворовых, но все просто пожимали плечами или отводили глаза. Ровным счётом ничего выяснить не удалось.

— Вам это зачем?

— Прошу, не гневайтесь из-за моего любопытства, просто никогда не видела картин в таком ужасном состоянии, как в этом жут..., — Дарья, похоже, прикусила свой длинный язык, — доме.

— Когда закончим с благоустройством и развешаем картины по местам здесь станет уютней, правда? Ещё уезжать отсюда не захотите.

Дарья поглядела на Льва так, как будто он болен как-нибудь душевным недугом.

— Разумеется, Лев Васильевич, вы читаете мои мысли.

Лев вскинул бровь. Ему нравилось,

когда Дарья отвечала с едва уловимым сарказмом.

— Вы уже выбрали холст, над которым начнете трудиться, как говорили с утра?

— Выбрала.

— И что же эта за картина?

— Лодки в кувшинках на реке.

— Интересно.

— Очень красивая работа.

— Правда красивая? — Лев с ухмылкой посмотрел на Дарью в упор. Не сдержался в желании немного поддразнить дурнушку. Она, кажется, все поняла и, встретившись с его насмешливым взглядом, смущённо отвела глаза. Но, выдержав паузу, ответила ему высокомерно:

— Возможно, сейчас этого и не видно из-за пятен... на холсте, но когда я восстановлю первоначальный вид картины, — и Дарья подняла на Льва глаза, — поверьте, она станет красивой вновь. Очень красивой.

Лев усмехнулся. Господи, да откуда в этой девчонке столько уверенности? Она говорит иной раз с такими властными нотками в голосе, словно только и делала, что командовала всю жизнь. Удивительная Дарья! Узнать бы её историю.

Глава7. Рисунок. За пять лет до колдовства.

Аннушка знала, что в прачечную никто не пойдет на ночь глядя, потому туда и направилась. Слезы так и жгли ей глаза! А всё из-за чего? Из-за глупости форменной.

Вот дура! Подлинно дура.

Аня вытерла нос рукавом рубахи. И замерла, заметив чью-то тень в коридоре.

Подловили никак её? Пустое. Авось показалось. Тихо здесь и нет никого.

Аня выдохнула, подходя к заветной беленой двери. Уже протянула ладонь к медной ручке, как вдруг громовой голос Агриппины Ивановны так и обрушился на неё, словно град среди белого дня.

— А ты куда это собралась?

Коленки подогнулись, и Аня чуть не рухнула на пол от испуга.

— Отвечай, мухоблудница!

— Я...

— Ну?

— Спрятаться хотела. Одной побыть немного, — с трудом произнесла Аня, от страха языком онемевшим.

— Батюшки, какая умница! До чего додуматься смогла! И как это вы, голубушка, выдумать оное сумели? Поведайте, уважьте меня.

— Агриппина Ивановна, так ведь час поздний. Я все дела сделала. И девки уже спать ложатся...

— В том-то и дело! Все спать ложатся, а ты шататься по дому придумала, половицами скрипеть. Ум есть в башке бедовой?

— Нет! Совсем нет!

И Аня поняла: больше слова вымолвить не сможет из-за кома жгучего в горле.

— Реветь не смей! Я тебе не матушка!

Аннушка, чувствуя, как слезы так и катятся по пылающим щекам, закрыла лицо ладонями.

— Не люблю, когда бабы ревут по чем зря. Да успокойся ты, говорю! Навела сырости. Чего случилось? Что за печаль?

— Я глупая...

— Тоже мне новости! Говори. Не буду боле браниться. Не бойся.

Аня отняла от лица руки. Сквозь пелену слёз попыталась разглядеть выражение глаз старшей по дому и не смогла. Разревелась совсем белугой.