Варяг
Шрифт:
ГЛАВА 24
В старой христианской церкви, еще при великой княжне Ольге выстроенной, было душно. Народа сюда набилась тьма – многим восхотелось посмотреть, как князь Владимир выдает свою племянницу за воеводу!
В полумраке мерцали свечи, истекая восковыми слезами, сладко благоухал ладан. Священник-грек громко читал молитву, но мало кто слушал непривычно звучащие слова чужого языка. Все смотрели на жениха с невестой, и странен был их вид – прекрасная девушка в цвете юности, бледная, как полотно, и суровый мужчина,
Как идол, стоял Эрик, и чувства заснули в его груди. Как готовился он к этому дню, как приучался бороться с бурей отчаянья, тоски, горя – и вот теперь ничего не чует, кроме желания поскорее выйти на воздух из здешней сутолоки и духоты.
Многие взоры обращены были на князя. Вот у кого на лице светилась радость! Породнился он с воеводой, привязал его к себе кровными узами. И раньше-то не было преданней слуги, а теперь и вовсе прикрепится он к князю своему душой и телом.
И рада была мать Эрика. Так недавно приняла она крещение, а уж стала истовой христианкой. Теперь неподдельной радостью лучилось ее лицо. Сын венчается в церкви, по установленному обряду, да не с оборвашкой своей – с племянницей самого князя Владимира! Честь-то какая, Господи!
Одно только омрачало ее ликование – дошла до нее, хоть и с опозданием, весть о рождении внука. Повинуясь зову крови, засобиралась она было взглянуть на него, да опомнилась, остановилась. И хочется, и колется – как это к сыну с повинной являться? Не могла себе этого позволить гордая женщина. Теперь-то, конечно, все равно – будут у сына еще детки от этой знатной красавицы, и не придется через свой норов переступать, чтоб понянчить их. А все ж жаль, что на того не взглянула – хоть и робичич, а все ж родная кровушка...
Служба подходила к концу. Вот уж длиннобородый греческий священник подал на подносе кольца. Эрик взял тонкое колечко заледеневшими, несмотря на духоту, пальцами. За их спинами зашептались, подскочили две девы и сорвали с невесты полупрозрачный покров. Мстислава подняла голову, и Эрик дрогнул – почудилось ему на минуточку смуглое лицо, зеленые глаза, каких в свете больше нет... Колечко выскользнуло из рук и зазвенело-запрыгало по каменным плитам.
Эрик слышал вздох, пронесшийся по церкви, и великое смущение сковало все его члены. Мстислава же была по-прежнему спокойна. Равнодушно следила она, как поднял варяг кольцо, как дрожащими руками надел его на пальчик невесты. Так же спокойно окольцевала она жениха. Эрик не помнил, как завершился обряд – очнулся только под радостный звон колоколов, но тревожным набатом откликнулся он в его сердце.
Праздновалась свадьба в княжеском тереме. По обычаю не полагалось молодым вкушать вина и пищи, и сидели они рядом, сложив руки на коленях. Но чрез малое время кликнул новобрачного князь и, уведя в дальнюю горницу, налил ему кубок хмельного меду, а за ним еще один, и еще... «Для храбрости», – сказал князь, и Эрик вернулся за стол пьяный в дым. Но храбрости не прибавилось у него: взглянув на молодую жену, припомнил он слова священника – навеки она
А народ вокруг ликовал, и мед лился рекой. И сам князь был весел, таким уж давно не видели его. Жена его, княгиня Анна, смеялась и хлопала в ладоши, забавляясь необузданным весельем русичей.
Нескончаемой казалась Эрику эта мука, но за великую радость счел он, когда пришла пора молодым отправляться спать-почивать. Вслед им неслись лихие шутки и соленые припевочки – да нельзя обижаться, обычай таков. Только Мстислава слегка зарозовела, но и она смутилась меньше, чем обычно новобрачные смущались. Провожаемые возгласами, прошествовали молодые в сани и понеслись сквозь снежную мглу в свое гнездышко.
Около терема их встречали, снова осыпали льном и хмелем, пели песни во славу новобрачных. Мстиславу повели наверх, в опочивальню – готовить к первой ночи, а Эрик, предоставленный сам себе, метнулся в трапезную с единственной мыслью – напиться, напиться до беспамятства.
В трапезной горел огонь, на лавке, сжавшись в калачик сидела Хельга. Эрик остановился, словно споткнувшись, а потом припомнил – не пошла Хельга на свадебное пиршество, отговорилась девичьей немощью. Удивленно вскинула она на брата глаза.
– Жаждешь, брат?
Тут только он увидел перед ней на столе кувшин греческого вина, серебряный кубок, раскрошенный ломоть хлеба. Негоже было девке баловаться хмельным зельем, но Эрик смолчал – да и что он мог сказать?
– Жажду, – ответил он хрипло. Наполнил кубок до краев, осушил его и сел на скамью.
– Худо мне, сестра. Сердце изныло, мочи нет. Идти теперь к ней, миловать ее, когда дай волю – убил бы своими руками! И знаю, что нет за ней вины, пошла она за меня не своей, а княжьей волей, а все равно...
– Ох, брат, поздно теперь казниться, – вздохнула Хельга. – Ну, да авось стерпишься. Красивая она, очень красивая.
– Не вижу я ее красоты, не замечаю. Холодом от нее веет как от могильной ямы, и боюсь я сестра, упасть туда, ведь обратно мне ходу не будет!
– У тебя и сейчас его уже нет, – снова не удержала тяжелого вздоха Хельга. – Да что уж теперь делать. Дело сделано...
– А Лаура там одна, – вдруг ни с того ни с сего произнес Эрик. – Была б она здесь – усадил бы на колени и баюкал-утешался...
– То-то пошло бы сейчас веселье! – фыркнула Хельга, и Эрик понял, что она под хмельком. – Как бы они с твоей снежной женушкой поладили? Не след им в одном терему быть, и верно ты сделал, что любушку в деревню услал.
Горькую обиду услышал Эрик в речах сестры.
– Прав я был, да. И сам это знаю, только легче от этого мне не станет!
– Долго еще тебе легко не будет, – сухо ответствовала Хельга и зло усмехнулась. – Ступай, ступай к молодой жене. Заждалась, поди.
И снова не нашелся что ответить Эрик на сестрину дерзость. Вздохнул только и направился из трапезной наверх, к опочивальне.