Вашингтонская площадь
Шрифт:
Кэтрин тоже показалось, что это чудная новость. Партнер комиссионера тут слышалось богатство и преуспеяние.
— Ах, как хорошо! — воскликнула она, и на секунду ей захотелось броситься тетке на шею.
— Гораздо лучше, чем служить под чьим-то началом; да он к этому и не привык, — продолжала миссис Пенимен. — Он ничуть не ниже своего партнера они равны во всех отношениях. Вот видишь — он правильно делал, что не спешил. Хотела бы я услышать, что скажет теперь твой отец! У них контора на Дуэн-стрит, и уже отпечатаны визитные карточки. Он принес мне одну она у меня в комнате, я тебе завтра покажу. Он так и сказал, когда приходил в последний
Кэтрин вполне согласилась с миссис Пенимен; она была счастлива узнать, что Морис теперь ни от кого не зависит, но не питала иллюзий относительно того, как отнесся бы к новости отец; она не надеялась победно преподнести ее доктору — тому ведь было одинаково безразлично, преуспел ли Морис в делах или, скажем, осужден на пожизненное изгнание. Тут в комнату внесли сундуки и чемоданы Кэтрин, и разговор о ее возлюбленном на короткое время прервался: девушка подняла крышки и продемонстрировала тетке кое-что из своих заграничных трофеев. Трофеи были внушительные; к тому же Кэтрин всем привезла подарки — всем, кроме Мориса, которому она привезла свое верное сердце. Кэтрин богато одарила миссис Пенимен, и ее тетка провела полчаса, развертывая и свертывая свои обновки и громкими возгласами выражая восхищение и благодарность. Кэтрин упросила ее принять среди прочего и великолепную кашемировую шаль, и миссис Пенимен принялась расхаживать в ней по комнате, стягивая шаль на груди, то и дело заглядывая себе через плечо, — она все не могла определить, как низко спускается конец шали.
— Я буду считать, что взяла ее у тебя на время, — сказала она, — и верну перед смертью. Или нет, — продолжала миссис Пенимен, наградив племянницу еще одним поцелуем, — лучше я завещаю ее твоей дочурке! — и тетушка широко улыбнулась, поправляя шаль.
— Никакой дочурки у меня пока нет, — сказала Кэтрин.
— Что-то мне не нравится твой тон, — отозвалась миссис Пенимен, немного помолчав. — Кэтрин, уж не переменилась ли ты?
— Нет, ничуть не переменилась.
— И готова следовать всем прежним планам?
— Я ничуть не переменилась, — повторила Кэтрин, которую уже начало угнетать чересчур пылкое участие тетки.
— Я очень рада! — объявила миссис Пенимен и, обернувшись к зеркалу, с минуту любовалась своей шалью. Затем взглянула на племянницу и спросила:
— А как отец? По твоим письмам я ничего не поняла — они все были такие сухие!
— Отец чувствует себя прекрасно.
— Ты знаешь, что меня интересует, — сказала миссис Пенимен с достоинством, особенно заметным благодаря кашемировой шали. — Он по-прежнему неумолим?
— О да!
— Ни на йоту не уступил?
— Стоит на своем еще тверже, чем прежде, если такое возможно себе представить.
Миссис Пенимен сняла огромную шаль и медленно сложила ее.
— Очень плохо. Значит, ваш план не увенчался успехом?
— Какой план?
— Морис мне все рассказал. Ведь ты думала переубедить отца во время путешествия по Европе: улучить момент, когда его растрогает какое-нибудь великое произведенное искусства — он ведь разыгрывает большого поклонника искусств — и постараться уговорить его, взывая к его лучшим чувствам.
— Я даже не пыталась. Это Морис придумал, но, будь он с нами в Европе, он бы понял, что произведения
— Вот уж не ожидала, — сказала миссис Пенимен, — никак не ожидала, что ты отступишься.
— Да, я отступилась. Мне теперь все равно.
— Какая ты стала храбрая, — усмехнулась миссис Пенимен. — Не помню, чтобы я тебе советовала пожертвовать своим богатством.
— Я и вправду стала храбрее. Вы спрашивали, переменилась ли я. С этой стороны я переменилась. О да, — повторила девушка, — я очень переменилась. И богатство это не мое. Если ему оно не нужно, то мне — тем более.
Миссис Пенимен немного помолчала.
— Ему оно, быть может, и нужно, — сказала она.
— Это только потому, что он боится причинить мне страдания. Но я ему объясню… я ему уже объяснила, что он не должен беспокоиться. К тому же, — продолжала Кэтрин, — у меня и своих денег предостаточно. Мы будем обеспечены. А теперь у него и свое собственное дело. Я просто счастлива, что у него свое дело!
Кэтрин говорила не переставая и была чрезвычайно возбуждена. Никогда прежде тетка не видела ее такой и приписала эту перемену заграничному путешествию, которое придало девушке зрелости, уверенности в себе. Она нашла также, что Кэтрин похорошела и стала почти красавицей. Миссис Пенимен подумала о том, как это, наверное, поразит Мориса Таунзенда. Размышления ее были внезапно прерваны довольно резким восклицанием девушки:
— Отчего вы так себе противоречите, тетя Лавиния? То вы одно говорите, то совсем другое. Год назад, перед моим отъездом, вы мне велели не обращать внимания на запрещение отца, а теперь советуете иначе. Какая вы переменчивая!
Для миссис Пенимен этот выпад был полной неожиданностью — она не привыкла к тому, чтобы противник в споре вторгался на ее территорию (возможно, потому, что противник обычно не рассчитывал найти там достаточно припасов). Сама она считала, что цветущие поля ее аргументов едва ли когда-нибудь подвергались опустошительным набегам. Видимо, поэтому она в обороне прибегала скорее к величественным жестам, чем к искусным маневрам.
— Не понимаю, в чем ты меня обвиняешь; наверное, в том, что я слишком забочусь о твоем счастье. Никто еще не говорил мне, что я непостоянна. _Таких_ упреков мне еще не приходилось слышать.
— В прошлом году вы на меня сердились оттого, что я не хотела тотчас же венчаться, а теперь требуете, чтобы я уговорила отца. Вы говорили, что ему будет поделом, если он повезет меня в Европу и ничего этим не добьется. Ну вот он и вернулся ни с чем — вы должны быть довольны. Ничего не изменилось — ничего, кроме моего отношения к отцу. Сейчас меня гораздо меньше заботит его мнение. Я очень старалась угодить отцу, но ему это не нужно. Теперь мне тоже ничего не нужно от него. Не знаю, хорошо это или плохо; наверное, плохо. Но мне и это безразлично. Я знаю одно: я вернулась и выхожу замуж. Вам это должно быть по душе — или, может быть, теперь вы смотрите иначе? Вы ведь такая странная. Дело ваше; но только больше не просите меня уговаривать отца. Не стану я его уговаривать; с меня довольно. Я ему не нужна. Я вернулась и выхожу замуж.