Вдовы
Шрифт:
— Ни в чем.
— Ты же сказала, что он еще в Калифорнии.
Она опять покачала головой.
— Ты сказала, что он так старался поспеть к похоронам...
Слезы ручьями лились по ее щекам.
— Анджела! В чем дело?
— Ни в чем.
— Томми действительно в Калифорнии?
— Не знаю.
— Объясни, что такое — не знаю. Он твой муж. Где он?
— Стив, прошу тебя... Я и вправду не знаю...
— Анджела...
— Он ушел...
— Ушел? Куда?
— Ушел. Ушел от меня. Оставил. Бросил меня.
— Что
— Я говорю тебе, что мой муж бросил меня.
— Не может быть.
— Ради Христа, ты что, думаешь, что я ломаю комедию? — проговорила она со злостью и опять заплакала.
Он взял ее за руки и прижал к себе, свою беременную сестру в трауре. Ту самую, что много лет назад боялась даже покинуть комнату, чтобы отправиться под венец со своим женихом. В тот день она была в белом; он еще сказал, что она — самая-самая красивая невеста в округе, такой еще никто никогда не видел. И еще он сказал...
...О Иисусе, как будто это было вчера...
Он сказал... Он сказал тогда так: «Анджела, ни о чем не беспокойся. Он так тебя любит, что даже весь дрожит. Он любит тебя, моя прелесть. Он хороший малый. Ты сделала правильный выбор».
Теперь сестра дрожала в его руках.
— А почему, как ты думаешь? — спросил он.
— Я думаю, у него кто-то есть, — ответила она.
Карелла взял ее за плечи и заглянул ей в лицо. Она кивнула, потом еще раз. Теперь ее глаза были сухи. Она вырисовывалась бесформенным силуэтом, поддерживаемая братом за плечи.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Знаю — и все тут.
— Анджела...
— Мы должны вернуться домой, — проговорила она. — Пожалуйста, иначе случится грех...
Он с детства не слыхивал ничего подобного.
— Я переговорю с ним, — сказал он.
— О нет, пожалуйста.
— Ты моя сестра.
— Стив...
— Ты моя сестра, — повторил он. — И я люблю тебя.
Их глаза встретились. Глаза одной «китаёзы» с глазами другого «китаёзы». Темно-карие, раскосые. Не из рода, а в род, причем если у Кареллы эта наследственность была более рафинированной, то у сестры голос крови был такой же мощный, как сама жизнь. Анджела покачала головой.
— Я поговорю с ним, — прошептал он, направляясь с ней к заросшей травой лужайке, где Тедди и их мать, обе в черном, стояли на солнцепеке.
Глава 3
Револьвер был его подарком. Он сказал, что у каждого в этом городе должно быть оружие и каждый должен уметь им пользоваться, если потребуется. И еще он сказал, что полиция гроша ломаного не стоит, когда дело касается защиты жизни обычных граждан. Слишком много времени она уделяет проституткам и наркоманам.
Где он купил оружие — попробуй догадайся.
Он часто переезжал в своей машине из штата в штат и вполне мог купить «пушку» там, где считалось, что Америка по-прежнему остается Диким Западом, где
Он сказал: «Я купил тебе кое-что и научу этим пользоваться».
В этом крылась известная доля иронии.
Револьвер был системы «кольт-кобра» 22-го калибра.
Он пояснил, что такой револьвер является изготовленной из алюминия моделью полицейского «кольта спешиэл» более мощного калибра. Но только дурак мог подумать, что чем больше калибр, тем лучше. 22-й мог причинить такой же вред, если не больший, чем крупнокалиберное оружие. Дело в том, что пулька меньшего калибра обладала кумулятивным действием. Иными словами, не имея достаточной мощи, чтобы пройти сквозь тело навылет, эта пулька, вращаясь, наделает больше бед во внутренних органах, чем крупнокалиберная пуля. Вызовет настоящее тотальное разрушение... Он так и сказал: разрушение, его точные слова. Разрушение. Именно это обладатель подарка и был намерен устроить нынче ночью.
В барабане револьвера помещалось шесть патронов. И весил он всего ничего: около полкило. Он выбрал барабан двухдюймовой величины, это придавало оружию дополнительное преимущество — не будет выпирать из кармана. Прелестная штучка. И научиться обращению с ней тоже оказалось на редкость просто... Он не зря тогда иронизировал.
Но сегодня — никаких шуточек.
Заранее задуманное преступное намерение. Это так, кажется, называется? Тогда, во вторник вечером, было одно дело, сегодня — другое, а именно: все будет значительно проще. Сегодня с ним был револьвер.
Здание окружали деревья, поэтому подходы к нему не раскалились за день под беспощадным солнцем. Было девять вечера, и уличная прохлада в тени кустарника возле дома напротив приятно освежала тело. Это было приятным прохлаждением — ждать здесь, под большим старым широколиственным деревом; правая рука сжимает рукоятку «кобры», указательный палец на спусковом крючке... Он выведет выгуливать собаку ровно в девять. Привычка — вторая натура: прогуливать собаку в девять, а затем лечь в постель с женой. Если, конечно, еще представится такой шанс. Через десять минут ему каюк.
Но сейчас — ждать.
Весь в черном, с ног до головы. Легкий черный спортивный костюм, черные носки и кроссовки, черная лыжная шапочка, надвинутая до ушей: поди разбери, какой у него цвет волос. Ни один пешеход, ни один мотоциклист не сможет потом точно описать.
Когда тот вышел из здания, было без двух минут девять. Он сказал что-то привратнику, который выбрался на улицу подышать воздухом, а затем направился к углу дома, ведя собаку на поводке. Восемь часов пятьдесят девять минут. Темная пустая улица — ни машин, ни прохожих... Даже привратник вернулся в подъезд... Вперед!