Вечно ты
Шрифт:
Нет, я не циничный человек, как может показаться, и точно знаю, что такая любовь, о которой сейчас со сцены поют аллилуйю, существует на свете. Больше того, на ней все держится, только она не падает на человека с неба, а рождается в его душе, растет и крепнет не сразу. Как дерево, сначала тоненький побег, но проходят годы, и вот уже смерти не сломать его ствол.
После спектакля не хочется расставаться, чтобы еще немного побыть под впечатлением. Сомнительное заведение под голубой неоновой вывеской «Мороженое» уже закрыто, и мы решаем прогуляться до следующей станции метро. Не спеша идем по проспекту Стачек. Из-за того, что совсем светло, не помнишь, что наступил поздний вечер, и от этого широкая улица кажется пугающе безлюдной. Народу так мало, что цокот каблучков
На секунду мне становится страшно от этой пустоты, но тут мы доходим до сада Девятого января, откуда слышатся голоса, смех и треньканье гитары. Молодежь гуляет, жизнь продолжается.
Кто-то начинает петь под гитару низким голосом, и мы с Региной Владимировной ускоряем шаг. Песня, кажется, хорошая, но нам хочется пока сохранить в душе атмосферу спектакля.
– Как там наш Корниенко? – спрашиваю я. – Если вы не прочь поговорить о работе.
– Фью! Мы с вами целых три часа не говорили о работе, – смеется Регина Владимировна, – рекорд для закрытых помещений.
Это правда, обычно в компании медиков светская беседа на отвлеченные темы занимает секунд тридцать.
– Так как он?
– Как? Хреново, как еще может быть здоровый человек, запертый в психушке?
– Да? Но я его на той неделе видела, мне показалось, что держится он очень неплохо. Себя соблюдает в полном порядке, занимается общественно-полезным трудом, причем, кажется, не без удовольствия.
– Не обольщайтесь, Татьяна Ивановна! – вздыхает она. – Чем бодрее он сейчас, тем быстрее исчерпает свои ресурсы и впадет в депрессию, когда до него наконец дойдет, что все-таки он генерал, а не уборщица. Сколько он еще протянет на старом керосине? Ну два месяца, ну три… А дальше что? Любая деятельность должна приносить результат, не важно, деньги это, слава или твое собственное развитие, главное, что именно результат дает силы двигаться дальше, а когда ты тупо моешь пол, который завтра точно так же затопчут, как и вчера, то рано или поздно махнешь рукой на это бессмысленное занятие. В тюрьме он хотя бы знал дату своего освобождения, а здесь у него даже цели нет, к чему стремиться.
– И все-таки он ведет себя весьма достойно.
– Да. Такие люди как раз быстрее и ломаются. Видите ли, Татьяна Ивановна, фокус в том, что за положительные и отрицательные эмоции у нас отвечают одни и те же участки мозга, и когда мы подавляем в себе грусть, печаль, злость, обиду, то мы тем самым лишаем себя возможности полноценно радоваться и любить.
– Горя бояться – счастья не видать, – вворачиваю я народную мудрость.
– Вот именно. Поэтому все эти на первый взгляд невинные установки типа «мальчики не плачут», «не ври, тебе не больно», «на обиженных воду возят», «злятся только плохие дети» и прочие запреты на проявления эмоций обладают крайне разрушительным действием на детскую психику. Ребенок перестает понимать, чего он хочет, что чувствует, мир для него теряет краски, развивается что-то вроде эмоционального дальтонизма, а то и слепота. Ну а по мере взросления кому как повезет, кто по какой психопатической дорожке потопает. Эх, не зря говорят, что рука, качающая колыбель, правит миром…
Я согласно киваю, хотя чья бы корова мычала. Такой безалаберной мамаши, как я, еще поискать. Впрочем, сын на меня не в обиде. Одну вещь для него мы с Пашей все-таки сделали: мы никогда не считали его плохим человеком. Не в том смысле, что закрывали глаза на тревожные признаки криминального поведения, нет, просто, как говорил Паша, не объясняли злым умыслом то, что можно объяснить некомпетентностью.
Не знаю, я не слишком авторитетная мать, да и терапевт средний, но иногда мне кажется, что в повальном алкоголизме во многом виноваты наши методы воспитания, когда ребенка с пеленок
Это, конечно, только теория, и, скорее всего, антинаучная. Не представляю себе, с помощью каких методик ее можно проверить и доказать, знаю только, что тяжелое и горькое детство бросает тень на всю оставшуюся жизнь.
– Но Корниенко-то у нас, слава богу, не младенец, – возвращаюсь я к исходной точке, – взрослый дядька, управляет собой как дай бог каждому.
Регина Владимировна замедляет шаг:
– Это-то и плохо! Пока генерал заставляет себя не понимать всей безнадежности своего положения и радоваться жизни, он истощает центры мозга, ответственные за эмоции, и когда уже не хватит сил обманывать себя, он окажется не способен даже к базовым человеческим радостям. Развернется настоящая клиническая депрессия, которая потребует медикаментозной терапии.
– В общем, здоровым человеком он от нас не выйдет?
– Будем реалистами.
Дальше идем молча, но я знаю, что думаем мы об одном и том же. О том, что, когда Корниенко свихнется по-настоящему, нас не спасет от угрызений совести мысль, что мы заботились о нем настолько хорошо, насколько это возможно в его печальной ситуации. Мы ведь точно не знаем, что другие доктора не отказались бы признать его сумасшедшим, а между тем вся наша чистая совесть основана именно на хлипком убеждении, что все до единого психиатры в городе Ленинграде пренебрегут врачебным долгом из-за указания сверху, причем пренебрегут сильнее и жестче, чем мы.
* * *
Люда сама не знала, почему не рассказывала родителям о своем романе. Не важно, серьезные у Льва были намерения или нет, в семье принято было всем делиться друг с другом. Даже Вера рассказывала о каждом своем свидании с недотепистым Володькой-Кукурузником, хотя было совершенно ясно, что эти встречи ни к чему не приведут.
Мама с бабушкой всегда дадут хороший совет, предостерегут от опасности, помогут сделать так, чтобы ситуация повернула в нужное русло, Люда прекрасно это знала, но все равно медлила.
Однако, в семье догадались о том, что у дочери кто-то появился, и без ее признаний. Впрочем, когда девушка пропадает по вечерам и светится от счастья, сделать такой вывод нетрудно.
Когда мама вызвала ее на беседу, Люда не стала запираться, честно призналась, что так, мол, и так, встречается с Анюткиным приятелем генералом Корниенко, в полной уверенности, что максимум – ее немного пожурят за скрытность, но тут же и простят, сообразив, что она молчала, потому что не хотела задеть чувства Веры.
Однако реакция оказалась гораздо более бурной. На Люду налетели так, будто она увела у Веры жениха из-под венца. «Как ты могла! Ты же знала, что его пригласили для Веры! – восклицала мама. – Мужчины, знаешь ли, приходят и уходят, а сестры остаются. Когда нас не будет, вы одни друг у друга останетесь, а ты взяла и плюнула сестре в душу!» Люда привычно надеялась на Верину поддержку, но та вдруг заявила, что Люда сделала это специально, потому что всегда завидовала ей. «Нарочно соблазнила, чтобы ходить и передо мной выхвалиться: смотри, Верочка, пусть я тупая, как пробка, и страшная, как атомная война, но зато у меня есть мужик, а у тебя нет!» – выкрикнула Вера и ушла к себе в комнату, страшно хлопнув дверью.