Вечно ты
Шрифт:
– И сколько еще ему выступать живым примером всемогущества советской власти?
– Сколько останется живым, столько и будет примером, – зло говорит Регина Владимировна, – если только не признает свои заблуждения, тогда я сразу его на амбулаторку переведу. У вас с ним вроде неплохой контакт, может быть, уговорите?
Обещаю попробовать и беру еще одно печенье. Оно уже не кажется таким вкусным. Так же как и тезис, что «мы ему тут хотя бы приличные условия создаем», не кажется стопроцентно убедительным.
– Татьяна Ивановна, а почему вы так переживаете за Корниенко? В память о муже?
Вопрос застает меня врасплох. Ответа я не знаю. Паша никогда
В общем, сама не знаю, почему мне так тяжело и неспокойно. Почему я словно принцесса на горошине? Причем у меня не особенно чувствительная совесть, компромиссы для нее не в новинку, между тем я воспринимаю судьбу совершенно чужого мужика так, будто это касается лично меня. Хотя от перемены его участи в моей жизни ничего не изменится. Паша так и останется мертвым.
– Татьяна Ивановна, а вы никогда не хотели завести собаку? – внезапно меняет тему Регина Владимировна.
– Хотела – это не то слово, – я смеюсь от радости, что вспомнила свою несбывшуюся мечту. У мамы был Тузик, черный с рыжими бровками пес на коротких лапах. Я очень скучала по нему, когда мы уехали. Образ жизни молодых врачей с маленьким ребенком в общежитии не очень подходит, чтобы завести домашнее животное. У нас были друзья – дворовые псы, мы подкармливали их, Паша с другими офицерами смастерили им будки, но это были свободные собаки, которые снисходили только до того, чтобы легонько вильнуть хвостом в ответ на сахарную косточку.
Когда получили отдельную квартиру, то задумались о собаке, но помешал отпуск. Оставить животное не с кем, с собой тоже не возьмешь, потому что путешествие на самолете – большой стресс для пса. Со временем я привыкла думать о себе как о человеке, у которого не должно быть собаки. Нет привычки к животным, знания их повадок и особенностей, с любым другим человеком собаке будет лучше, чем со мной. Чтобы создать псу комфорт, надо быть или опытным собачником или совсем молодым человеком с пластичной психикой, думала я и в конце концов забыла про свою мечту еще задолго до того, как мы вернулись в Ленинград.
– И я мечтала, – вздыхает Регина Владимировна, – но у мамы была астма, а у меня то командировки, то дежурства, то конференции. Соседи сказали, что не возражают, если я возьму собаку, но присматривать за ней в мое отсутствие не станут.
Мне становится смешно:
– Мы с вами как дети, жалуемся друг другу, что злые папа-мама запрещают завести собаку.
– Только в роли папы-мамы весь мир.
– Ага. И мы сами.
– Всегда есть резоны, чтобы не решиться.
– И порой они довольно убедительны.
Регина Владимировна морщится, как от кислого:
– Была бы жива мама, сказала бы, что это противоестественно, когда человек сюсюкает с собачкой,
Как терапевту, это мне знакомо.
– Собака – это очень серьезный шаг, – говорю я из роли папы-мамы.
– Вот я и хочу все обдумать, посоветоваться с вами. Помните, Малыш говорил Карлсону: так и проживешь всю жизнь без собаки.
– Конечно.
– А в моем случае пора воскликнуть: так и умрешь без собаки!
Я смеюсь, но Регина Владимировна смотрит на меня серьезно:
– Простите, но вы так хорошо держите себя в руках, что я порой забываю о вашей утрате и позволяю себе неуместные шутки.
– Все нормально. Жизнь есть жизнь, люди рождаются, люди умирают, мы с Пашей вовсе не уникальные в этом отношении.
* * *
На следующий день после покупки полок Люда пошла со Львом в кинотеатр «Спартак», где крутили старые фильмы. Они попали на французскую комедию про мушкетеров, где всю работу за них делали их слуги. Люде было смешно, но стыдно смеяться вслух над столь примитивными и пошлыми шутками, но Лев хохотал, нимало не заботясь о том, что тем самым демонстрирует низкопробность своих вкусов, и Люда немножко крепилась, а потом стала хохотать вместе с ним.
Домой она пришла в прекрасном настроении и тут же попала в уже дотлевающий скандал, который с ее приходом быстро разгорелся с новой силой.
Папе влетело за то, что он купил полки, не спросив разрешения у мамы, и, хуже того, самовольно их повесил. Это было страшное преступление, но оно бледнело перед тем, что папа пустил в дом человека, которого категорически не желают в этом доме видеть, да еще и одолжился у него услугой.
– Ты поступил как ренегат, которому к тому же безразлична судьба собственной дочери! Ты не только дал понять этому парвеню, что ему тут рады, но и дочери выписал индульгенцию на своеволие! – в унисон восклицали мама с бабушкой, а Вера уставилась на Люду белыми от ненависти глазами и процедила:
– Я не желаю, чтобы этот человек еще хоть раз переступил порог нашей квартиры!
После чего ушла к себе, хлопнув дверью, что стало уже привычным.
Люде бы промолчать, но она зачем-то стала доказывать, что никакого тайного смысла во вчерашнем визите не было. Просто помог человек по-человечески, и все.
– Полюбуйся на себя! – было ей ответом. – Создала в семье невыносимую обстановку, и горя мало! Холодная бездушная дрянь!
У Люды привычно подкатил ком к горлу. Она знала это чувство отчаяния, когда понимаешь, что ты не дрянь, но не можешь это объяснить. И слов подходящих не находишь, а главное, тебя никто не слышит. Даже если сумеешь на пике отчаяния найти убедительные доказательства своей правоты и логические аргументы, они упадут в пустоту, ушей бабушки и мамы достигнет только волшебная фраза «прости меня, пожалуйста, я больше так не буду».
«Но я-то буду», – сказала себе Люда, и ком немного отступил.
– Стоит, ухмыляется, мерзавка! Семья с ума сходит от волнения за тебя, а тебе и горя мало! Всем готова пожертвовать ради своих половых инстинктов! – воскликнула бабушка.
Люда вздрогнула. Неужели ее считают переступившей последнюю черту?
– Мы просто ходим на свидания… Ничего не было… – поспешно принялась она оправдываться.
– Еще не хватало, чтобы было! Главное, увидела самца и сразу обо всем забыла, о девичьей чести, о долге перед семьей! Мало мы из-за тебя настрадались! Я жизни не видела из-за тебя!