Вечно ты

Воронова Мария

После этих слов Люда достала из кладовки чемодан и стала складывать вещи. Ей было куда пойти, Варя приютила бы ее под сенью Кости Косточкина, а не ужились бы, так всегда можно снять комнату за вдвое меньшую сумму, чем она сейчас отдает родителям.

– Ну и убирайся, дрянь подзаборная! – закричала мама. – Чтобы ноги твоей здесь не было! Иди к своему любовнику!

Люда складывала немногочисленные свои приличные вещички, недоумевая, как ей самой до сих пор не пришло в голову вырваться из этого безумия, но когда она в прихожей стала одеваться, мама

вдруг преградила ей путь. Грубо вырвала из рук пальто и швырнула в глубь коридора с криком:

– Никуда ты не уйдешь!

Люда отступила, не зная, что предпринять, а мама тем временем швырнула чемодан вслед за пальто. Чемодан раскрылся, и вещи разлетелись по всему коридору.

– Убирайся в свою комнату, дрянь неблагодарная!

Драться с мамой было, конечно, невозможно, и Люда ушла к себе. Чуть позже вошел папа и, не глядя ей в глаза, сказал, что Люда не имеет права уходить из дома. Мама с бабушкой несколько перегнули, но это только потому, что они беспокоятся за Люду и желают ей добра. Бабушка уже немолодая, у нее больное сердце, у мамы очень хрупкая психика, поэтому, если Люда уйдет, они просто умрут от волнений. Люда и так устроила в семье ад, и будет настоящее дезертирство, если она этот ад покинет. Дочь наделала много глупостей и гнусностей, но если в ней еще сохранилась хоть толика порядочности, то она останется и достойно примет наказание, которое заслужила.

Слова отца показались Люде справедливыми, и она осталась дома. Еще был шанс оправдаться, вымолить прощение за самовольную отлучку и все остальные свои безобразия, поклясться всем святым, что ничего не было, что она до сих пор чиста и невинна, и ей бы поверили, потому что хотели бы поверить. И немножко еще потому, что Люда, конечно, невинной больше не была, но и грязной себя не чувствовала.

Не сразу, но в несколько заходов ее простили бы. Испепелили бы стыдом и виной, но в конце концов позволили возродиться, как фениксу.

И надо было просить и каяться, но Люда не могла через себя переступить. Да, это был спектакль, который необходимо сыграть, чтобы кончился семейный ад. Примирение – благая цель, для ее достижения на многое нужно пойти, но только удерживало смутное понимание, что она предаст Льва, признав, что то, что было между ними, – дурно. Человек, которого предали, суеверно думала Люда, более уязвим для врагов, а этого допускать нельзя.

Главная задача для нее сейчас – чтобы Лев вернулся живым и здоровым. Хотя бы живым.

Шло время. Она старалась бывать дома как можно меньше и пряталась в своей комнате, как улитка в раковине. Вера с бабушкой не разговаривали с ней вообще, только презрительно фыркали и отшатывались, если приходилось столкнуться в коридоре. Общение с мамой свелось к чисто хозяйственным вопросам. В первые дни бабушка восклицала, что не будет есть то, что приготовлено руками проститутки, но потом как-то это сошло на нет, и Люде вернули обязанности кухарки. Сделавшись шлюхой, она каким-то образом частично осталась домашней девочкой, причем именно в той части, которая касалась

домашних обязанностей.

Самое трудное было – пересидеть семейный ужин, незыблемую традицию, когда каждый вечер все собирались в кухне за столом и рассказывали о прожитом дне. Бойкот не освобождал Люду от присутствия на ужине, но теперь ее никто не слушал и ни о чем не спрашивал. По традиции ужин раскладывала на тарелки бабушка, и если всем она подавала с улыбкой, то перед Людой вроде бы ставила тарелку тем же самым жестом, но каким-то волшебным образом становилось ясно, что ей швырнули еду, как приблудной собаке.

Беседа за столом текла, казалось бы, непринужденно, но воздух был до отказа напитан страданием, которое Люда одним своим видом причиняла всем присутствующим.

Однажды ей показалось, что острота момента миновала, конфликт выдохся, она подошла к маме, сказала «давай поговорим!», но услышала только «о чем мне с тобой разговаривать? Хорош он был в постели или нет? И сколько раз ты испытала оргазм?».

Люду будто мокрой тряпкой по лицу ударили, она убежала к себе и больше уж не пыталась ни с кем мириться.

Папа, кажется, был на ее стороне, но никогда бы этого не признал официально, чтобы не огорчать маму. Он молчал, как все остальные, но иногда ласково смотрел на дочь, и ей становилось легче.

Так прошло лето, давшее Люде передышку благодаря родительскому отпуску. Они втроем с бабушкой уехали в Крым, а терпеть ненависть одной Веры оказалось не так уж и сложно.

Да, впрочем, все это было не так страшно по сравнению с тревогой за Льва. Люда даже суеверно думала, что чем хуже ей приходится здесь, дома, тем легче Льву там. Пусть в семье ее ненавидят хоть в десять раз сильнее, лишь бы только он вернулся живым и здоровым. Хотя бы живым.

Она жила от письма до письма, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Ведь в трубке мог послышаться любимый голос, но могла оказаться и Варя – с известием… Люда запрещала себе додумывать, с каким именно. В редкие и короткие телефонные разговоры Лев уверял, что жизни его ничего не угрожает, обстановка спокойная, как в любой другой воинской части на территории СССР, но Люда понимала, что это, скорее всего, ложь.

Ожидание казалось вечностью, но вот миновало лето, с дождями и туманами пришел новый учебный год, листва, казалось только вчера проклюнувшаяся из почек, пожелтела и опала, дети в парке плели венки из кленовых листьев и собирали желуди. Время летело.

Лев вернулся в конце октября, похудевший, загорелый, но Люде казалось, что изменился он не только внешне. Что-то появилось в глазах темное, печальное, и это что-то, кажется, не имело к ней отношения. Ее задача была простая – любить, обнимать и не задавать лишних вопросов.

Люда думала, что ему дали отпуск, но оказалось, Лев поступил в какое-то загадочное «распоряжение». Видно, это было не очень хорошо, потому что Лев ходил задумчивый и тихий, и Люда на всякий случай не напоминала, что они собирались подавать заявление в загс.