Вечно ты

Воронова Мария

– Я думаю, мама, ты слегка сгущаешь краски. На допросы нас никто таскать не будет, но по службе это способно сильно повредить, – мама покрепче притянула к себе Люду.

– Как?

– Ну ты же не хочешь всю жизнь просидеть ассистентом кафедры?

Люда пожала плечами:

– Не хочу, но, видимо, придется. Расти-то некуда. Максимум доцентом стану лет через десять, на моей работе это потолок.

– Ну хорошо, хорошо, не об этом сейчас речь, хотя ты могла бы продвинуться, например, по профсоюзной линии. Но папа у нас видный ученый в мировом масштабе, надеюсь, ты не сомневаешься, что он достоин большего, чем прозябать

на должности завкафедрой?

– Конечно, нет. В смысле не сомневаюсь.

– Про себя я не говорю, – мама вздохнула, – поверь, Людочка, если бы дело касалось только меня, я бы даже не начала этот разговор, хотя у меня в последнее время тоже вырисовываются весьма приятные карьерные перспективы. Я бы промолчала, потому что счастье и душевное спокойствие дочери для меня превыше всего. Но папиной жизнью я жертвовать не могу, просто не имею права. В любой момент папе могут предложить должность директора института, направить в заграничную командировку, о которой он давно мечтает, а такие вопросы требуют тщательной проверки кандидата с привлечением КГБ. И как ты думаешь, каково будет решение, когда выяснится, что мы приняли в семью закоренелого диссидента?

От того, что она никак не могла увидеть брешь в этой безупречной логике, Люде показалось, будто она сама сходит с ума.

– Но официально Лев не диссидент, а сумасшедший, – прошептала она, – за что папу наказывать, ведь болезнь – не преступление, потому что не зависит от человеческой воли.

– Да? Вот ты пойди и расскажи это кураторам университета от КГБ. В самом деле, вдруг они тебя послушают?

– Официально сумасшедший, как ты говоришь, Людочка, – это немногим лучше врага народа, – бабушка горько усмехнулась, – люди очень боятся умалишенных и стараются максимально от них отгородиться. Психически больной человек в твоем окружении, причем не важно, кем он тебе приходится, – это красный флажок, очень убедительный сигнал, показывающий, что с тобой дела лучше не иметь. Логика простая, раз ты общаешься с душевнобольным, значит, с тобой тоже что-то не в порядке.

– Ну и ладно.

– Нет, не ладно. Не хочешь думать о родителях, подумай хотя бы о Верочке! Ты хочешь окончательно похоронить ее перспективы на личное счастье?

Люда вытаращила глаза:

– Какая связь?

Мама успокаивающе погладила ее по плечу:

– Самая прямая. Если молодой человек узнает, что родственник девушки сидит в сумасшедшем доме, он крепко подумает, прежде чем начнет за ней ухаживать. И поверь, во всякие тонкости, типа кровная родня, не кровная, он вдаваться не будет. Умалишенный в семье – это пятно на репутации. Все. Точка.

– Но Лев не умалишенный. И не диссидент. Все происходящее – ошибка, в которой надо разобраться. Я все-таки позвоню дяде Мише…

– Нет, Людмила. Не позвонишь. Я тебе скажу, доченька, что ты сейчас сделаешь: ты раз и навсегда вычеркнешь этого негодяя из своей жизни.

– Почему это негодяя?

– Потому что только негодяй способен втянуть невинную девушку в орбиту своей жизни, когда знает, куда его может завести его фанаберия и упрямство! – отчеканила мама.

– Он честно исполнял свой долг!

– Это уже не важно. Главное, ты немедленно прекратишь всякие попытки с ним связаться, а тем более попытки как-то повлиять на его участь. И с этой расхристанной девицей ты тоже все контакты оборвешь. Будем считать, что Льва Корниенко в нашей жизни не было.

–

Вообще ничего не было, Людмила. Понимаешь? Мы забудем все, что произошло после дня рождения этой, гм-гм, нашей родственницы, и заживем в точности как раньше. Нам с твоей матерью это будет нелегко, но мы примем, что ты совершила то, что совершила, из самых честных намерений, будучи уверена в таких же честных намерениях своего избранника. Если ты впредь ничем себя не запятнаешь, то, дорогая, как говорится, добро пожаловать домой!

Расчувствовавшись, бабушка смахнула слезинку с уголка глаза, встала и раскрыла Люде объятия.

В любой другой день Люда радостно бы кинулась в них, но не сегодня.

– Я Варю не оставлю, – сказала она хмуро, – и Льва тоже.

– Если он благородный человек, он обязан сам первый с тобой порвать!

– Бабушка, ты всегда считала его хамом, так что на это не надейся.

Люда вышла. Хотела хлопнуть дверью по Вериной методике, но воздержалась.

Вечером она уехала к Варе, собираясь у нее остаться, но в десятом часу вдруг позвонила мама. Рыдая в трубку, она сказала, что Люда и так убивает их с отцом, пусть хотя бы не заставляет сходить с ума от тревоги и неизвестности.

– Возвращайся домой, умоляю тебя, – всхлипнула мама.

Варя развела руками, мол, мать – это святое, и Люда вернулась.

С тех пор начались их мытарства. Попытка штурма больницы удалась лишь частично. Варю пускали на свидания и беседы с врачом, как родную дочь, а Люду – нет.

Лечащий врач Варе в принципе нравилась, насколько это было возможно в их обстоятельствах, она не пичкала Льва таблетками, и Варе не пыталась во что бы то ни стало внушить, что ее отец сошел с ума, но перспективы рисовала не очень радужные.

Первую неделю Варя с Людой носились по всем инстанциям, стучались во все двери, потому что дядя Миша, которому Люда все-таки позвонила втайне от родителей, сказал, что если и есть ничтожный шанс, что диагноз признают ошибочным, то ловить его надо сразу, в первые несколько дней. Дальше ни один уважающий себя психиатр не признает, что кормил таблетками совершенно нормального человека.

Дядя Миша сам не мог ничего сделать, потому что официально работал в мединституте, а в больнице у него была только клиническая база. Он вел занятия со студентами, иногда консультировал больных, но никакой юридической силы его заключения не имели. Его полномочия ограничивались тем, что он мог подойти к Регине Владимировне и высказать свое мнение о психическом статусе пациента Корниенко, но она и без его ценных замечаний видела, что он нормальный.

Нужна была какая-то очень высокая рука, чтобы заставить врачей официально признать Льва таким, какой он есть, а не каким его приказали видеть.

Всегда симпатизировавший Люде дядя Миша устроил ей прием у главного психиатра Ленинграда. У Льва оставалось немного чеков за предыдущую командировку (за эту он еще не получал и вряд ли уже получит), на которые они с Варей приобрели в «Альбатросе» бутылку виски в элегантной коробке-тубусе и отправились на поклон.

Главный психиатр, вальяжный мужчина с бородкой-эспаньолкой и глазами, горящими так, будто у него в голове постоянно мигала лампочка «запасной выход», принял их с большой любезностью, особенно Варю, которая, сменив кеды на туфельки, а брезентовые штаны на черное платье гимназистки, внезапно оказалась очень хорошенькой.