Ведомые
Шрифт:
Он ударяет кулаком по воздуху, словно слова вырываются из него против воли.
— Мне не нужно объяснять, что я не какая-то грязная шлюха! — кричу в ответ. — Ты должен доверять мне достаточно, чтобы не делать поспешных выводов.
— А если бы это был я? Застукай ты меня с кем-то, кто уже причинил боль твоей семье? С человеком, с которым, как ты знаешь, я был в отношениях тогда, когда причинил боль твоей семье? Ты бы и правда притворилась, что все в порядке, потому что доверяешь мне?
Габриэль смотрит на меня
— Что ж...
— Нет, не притворилась бы, — перебивает он, снова ожесточаясь. — В конце концов, ты бы ожидала объяснения без нужды спрашивать о нем. И я бы в лепешку разбился, чтобы дать его тебе, — выкрикивает он. — Потому что ты заслуживала бы такой любезности. Любой заслуживал бы. А тем более от человека, которого ты...
Его рот захлопывается, и он отворачивается, проводя рукой по волосам. Сгорбленный и дрожащий, он выглядит таким побежденным, что я подхожу к нему. Потому что если ему больно, мне нужно прекратить это.
Но Габриэль не дает мне шанса. Он снова выпрямляется и поворачивается ко мне.
— Я изо всех сил стараюсь дать тебе шанс. Потому что то, что мы застали сегодня вечером, выглядело не очень хорошо. — Он взмахивает руками в беспомощном жесте. — Господи, Софи, дай мне хоть что-то, чертову кроху объяснений, чтобы я мог рассказать Киллиану.
Мое лицо горит так сильно, что, кажется, пульсирует.
— Киллиану? Думаешь, мне есть дело до того, во что сейчас верит Киллиан?
— Тебе бы стоило чертовски сильно беспокоиться о том, какого хера Киллиан о тебе думает. Благополучие группы должно быть, черт возьми, твоим приоритетом.
— Очевидно, твоим, — огрызаюсь я.
— Естественно. — Он прорезает рукой воздух. — Я их гребаный менеджер! А ты как думаешь?
— Я думала, — отвечаю дрожащим голосом, — что достаточно значу для тебя, чтобы ты не строил уродливых предположений. И что значу для тебя достаточно, чтобы ты не щадил чувства Киллиана за счет моих.
Все эмоции исчезают с его лица, и он выпрямляется во весь рост, расправляя плечи, словно собираясь с силами.
— Это реальная жизнь, Софи. Не фильм. Ты не можешь использовать это как некую проверку, чтобы увидеть, как много я слепо приму, будто это сделает меня достойным тебя.
Я стою с открытым ртом, не способная вымолвить ни слова. Проверка? Габриэль думает, что это какая-то дурацкая проверка? Но маленькая темная часть меня думает о том, а не проверяю ли я его?
Я бы объяснила все, дай он мне хоть слово вставить.
А еще мне больно, потому что он тут же предположил обо мне худшее. А как иначе? Мы лучше этого. Я отдала ему свое сердце. Я бы никогда намеренно не причинила боль ни ему, ни тем, кого он любит. Если он сейчас этого не понимает, то я не уверена, что вообще понимал.
Он продолжает говорить холодным и рассудительным тоном, с каждым словом давя мне
— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Отдай мне должное. Я знаю тебя так же хорошо, как и ты меня. Стало ли забавным то, что ты можешь помыкать мной?
Эта боль тупая и пустая, и из-за этого почему-то еще хуже. Я закрываю глаза.
— Сначала я подлая интриганка, а теперь какая-то идиотка, наслаждающаяся тем, что вожу тебя по округе за яйца ради развлечения? Это все?
— Ты, черт возьми, не можешь быть пострадавшей стороной. Не в этот раз.
Я резко распахиваю глаза. Габриэль выглядит таким искренне расстроенным и обиженным, что не знаю, что сказать. Но сейчас я не буду извиняться, это уж точно.
— Что ж, это плохо, потому что я пострадала. И не тебе рассказывать, как мне себя чувствовать. — Делаю шаг ближе, сжимая руки в кулаки. — И прямо сейчас ты охренительно сильно усложняешь задачу не ненавидеть тебя.
Он качается на каблуках. Тишина поднимается между нами, как живое, темное существо. Когда он наконец заговаривает, голос звучит тихо и неуверенно:
— Ты всегда подталкивала меня к самовыражению. Это оно и есть. Я могу признать, что нужно жить моментом и наслаждаться жизнью. Но тебе, Софи Дарлинг, нужно, черт побери, повзрослеть и брать на себя ответственность, когда дела идут плохо. А если ты не можешь этого сделать, то в этом туре тебе нет места.
Я его слышу. Я знаю, что он прав насчет этого. Но вырисовываются также и его уродливые выводы и то, как он в них вцепился.
Облизнув пересохшие губы, я отвечаю настолько спокойно, насколько могу:
— Меньше всего меня сейчас беспокоит тур и то, должна ли я быть в нем.
Он хмурится, наклонив голову, будто не может понять. Часть меня хочет смеяться, но я знаю, что, в конце концов, заплачу. Может быть, мы слишком разные, наши приоритеты слишком различаются.
Стук в дверь номера заставляет нас обоих вздрогнуть. Габриэль поворачивается к двери, его рот сжат, лицо усталое. В этом свете он почти изможден. Он проводит рукой по глазам.
— Это Джулс. Она здесь, чтобы оповестить о последних новостях...
— Оставлю вас.
На негнущихся ногах я направляюсь в спальню.
Он не пытается меня остановить.
А я не начинаю плакать сразу, как за мной закрывается дверь. Я пакую вещи.
Глава 27
Габриэль
— Отчет? — спрашиваю я, сидя на одном из стульев гостиной номера.
Голова слишком тяжелая, чтобы самостоятельно держаться на плечах, поэтому я кладу ее на руки.
— Девушка, которую ты поймал в лифте — Дженнифер Миллер, из команды тура, работает осветителем, — отвечает Джулс неуверенно и мягко.