Велосипеды
Шрифт:
Сначала Артем нажал восьмерку, задумался — а стоит ли? — потом решительно набрал код города, номер и застыл, вперился глазами в телефонный аппарат, вслушался в далекие длинные гудки…
Раз гудок, два гудок… зашипело, затрещало, кто-то снял трубку… далекий голос, женский, немолодой…
— Алло?
— Антонина Александровна! Здравствуйте! Это Артем! Слышите меня?
— Артем? Артем! Здравствуй! Ты откуда это? Ты же в армии, в этой, как ее, в Чечне?
— Да, да! А Настя дома? Можно Настю к телефону?
—
— Да, да, Антонина Александровна, все хорошо! Настю позовите, пожалуйста!
— Так, это, нету Насти. Она же уехала!
— Как? Куда?
— Поступать. В Москву! Разве она тебе не писала?
И вспомнил — писала. Месяц назад писала, что собирается, на подготовительные курсы, на дизайнера какого-то…
— Но она хотела еще написать…
— Вроде бы писала! — Антонина Александровна помолчала. — Не пришло письмо? Ты поэтому звонишь? Переживаешь?
— Нет, что вы…
— Артем, не переживай. Я не знаю, что там у вас, но не переживай. Я вижу, что все в порядке. Жди письмо. Я ей сегодня же позвоню и все уточню. Хорошо?
— Хорошо, — пробормотал Артем срывающимся голосом. — Хорошо, Антонина Александровна. Я понимаю.
— Ты хороший мальчик. Нужно быть полной дурой, чтобы этого не видеть… И я надеюсь, что воспитала дочь как надо.
Артем кивнул, сказал: "До свидания, Антонина Александровна", и положил трубку.
Ожидаемого облегчения не случилось. Даже наоборот — стало еще тоскливее, еще безнадежнее. Их с Настей разделяло расстояние, неизвестность, война и воинская служба, гордо названная — Долгом. Что же такого должен был Артем Родине, если его жизнь рушится на глазах? Соизмеримо ли?
Артем поймал себя на мысли, что остервенело отковыривает ногтем застывшую на деревянной переборке под телефоном жевательную резинку. Отковырнул, успокоился.
Он вышел из почты на улицу, сел на белую шершавую скамейку у крыльца. Солнце припекало, затылок вспотел. Улица была пуста, а ветер гонял по дороге рыжую пыль и клочья травы.
И вдруг снова где-то вдалеке раздалось редкое "тук-тук-тук". Автоматная очередь стихла, потом повторилась вновь, стихла — и опять. По небу засуетились, будто тараканы, вертолеты, наполнили воздух тревожным шумом.
Артем выпрямился. На порог из почты вышла пожилая женщина в платке, посмотрела на небо.
— Что же это делается, а? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Куда же мы катимся?
Из-за угла почты выехал встревоженный Акоп.
— Аптеки не нашел, — сообщил он. — Поехали отсюда, а?
Артем торопливо вскочил на велосипед.
Редкие прохожие останавливались и провожали их взглядами. Мужчин не было, одни женщины и дети.
До края аула, слава богу, доехали без происшествий. Как только закончились домики и начался подъем на холм, Артем сбросил скорость и попробовал отдышаться. В горле пересохло.
— Видел
Акоп покачал головой:
— Это не в ауле. Это где-то в горах. Или в лесу, с той стороны. Видел, вертолеты все туда помчались? А у тебя как? Успешно?
Артем пожал плечами. Непонятно было. Но вроде бы хорошо.
— Спасибо за шанс.
— Не за что. — Отозвался Акоп.
На вершине холма увидели вдруг, как в лесу исчезает военный грузовик с брезентовым верхом. Грузовик рычал мотором, мял траву, вокруг него кружились клубы рыжей пыли.
Остановились, тревожно провожая грузовик взглядом. И поехали только тогда, когда он исчез за деревьями, а гул и грохот стихли.
Воинскую часть объехали дугой, под холмом, стараясь не торопиться. Еще из леса видели, как грузовик въезжал через блокпост. А возле грузовика суетились, бегали, торопились люди.
Когда подъехали к забору со стороны склада, перебросили велосипеды и перебрались сами, начали сбрасывать с себя одежду и переодеваться — увидели, как в нарастающем шуме к части приближается вертолет.
Он закружился, заходя на посадку.
Акоп с Артемом бегом обогнули склад, через площадку, к полевой кухне. Прошли через палатку-столовую.
Люди толпились у блокпоста. Все там были — и Зайцева, и Грибов и Мартынюк. Яна выглядывала из-за спин, ярко выделяясь белой униформой на воне остальных.
Артем подошел ближе, вытянул шею…
У подъехавшего грузовика суетились военные. Они вытаскивали из кузова носилки с людьми и складывали вдоль блокпоста, прямо в пыли, на дороге, будто укладывали доски для строительства. Лобовое стекло грузовика было покрыто паутиной трещин, брезент на кузове дымился — его заливали водой, которую таскали ведрами от кухни.
Кто-то стонал, кто-то кричал — звуки больно врезались в уши, смешавшись с гулом садящегося вертолета, с грохотом мотора, с разговорами людей вокруг.
На носилках лежали люди. Грязные, обгорелые, окровавленные. Две медсестры — молоденькие, испуганные девчушки — бегали вокруг них, что-то вкалывали, перевязывали, накладывали шины.
В какой-то момент из столпившейся кучки растерянных военных выскочила Зайцева — бледная, растрепанная — выхватила у кого-то бинт, присела над солдатом, у которого было обиженно лицо, а от короткого ежика темных волос шел дым.
— Что происходит? — пробормотал Артем. — Что случилось?
— Это у тебя там любовь, — кивнула Яна. — А здесь, понимаешь, война.
От приземлившегося вертолета бежали военные и врачи. Артем увидел Акопа, который бросился к Зайцевой, и принялся помогать накладывать повязку на голову стонущего солдатика. Неловко, но с решительно сжатыми губами, с деловым каким-то, обреченным прищуром. В стороеу раненых тяжело, опустив голову, направилась и Яна.
А Артем стоял, и не мог двинуться с места.