Вензель твой в сердце моем...

Tamashi1

Но ведь цирк — это праздник, а потому завтра они затянут бинты потуже, попросят прощения у своих зверей, скажут отражению в зеркале, что уроды не те, у кого за спиной вырос горб, а те, кто кидает в Квазимодо смешки и издевки, а затем цирк распахнет ворота, приглашая людей в мир сказок и грез. В мир фальшивого чуда, где одно-единственное настоящее будет улыбаться так же фальшиво, как все вокруг. Актеры будут надеяться на лучшее, мечтая о несбыточном, а фокусник просто будет ждать конца. Дня, когда сильный, верный, но заносчивый человек поддастся искушению и пойдет против одного из советов провидицы. Не важно, какого — главное, что он пойдет против

судьбы. И тогда судьба обнажит белые острые клыки в искренней беспощадной ухмылке и покажет гордецам, кто всегда смеется последним.

А кроваво-алый шатер всё так же безуспешно будет рваться к безразличному небу, вслушиваясь в плач органа, точно знающего, что такое «вечная память»…

========== История летнего ветра (Кен) ==========

Воздух наполнял горьковатый аромат полыни. Он плыл мимо высоких, раскидистых деревьев, путался в узловатых, будто паучьи лапы, ветвях, перешептывался с сочной листвой, передавая ей сказания о далеких землях, и улетал дальше — к новым, неведомым горизонтам. Солнце спелым мандарином срывалось с небосвода и спешило упасть на землю, уступив пост ночному светилу. Цикады мерно гудели, раззадоривая ветер и заполняя его шумом мощнейшей электростанции — будто вырвалась из проводов энергия и раскинулась по деревьям, внимавшим историям ветров.

А с серого, ничем не примечательного камня капала на иссушенную землю мутная вода.

Мужчина лет двадцати раздраженно оттирал от камня налипшую на него грязь и ворчал что-то неразборчивое. Рядом с ногами, обутыми в тряпичные кеды, мирно ждало своей участи старое ведро. Порой мужчина взъерошивал волосы, пройдясь про ним пятерней, будто костяным гребнем, и его ворчание становилось громче, но разобрать слова всё так же было бы сложно.

Вода в ведре нагревалась, играя на солнце золотистым праздничным конфетти, забывшим, какой сегодня день.

Теплый асфальт всматривался в пронзительно-синее, начинавшее алеть на западе небо и умиротворенно прислушивался к ворчанию человека. Человек не смотрел на него, продолжая свое нелегкое дело. И лишь одно слово, слишком часто повторявшееся в речи похожего на хулигана, надевшего камуфляж, мужчины, асфальт смог разобрать. «Пьён».

И что бы это могло быть?

Тряпка полетела в воду, с гулким плеском врезалась в зеркальную гладь и медленно затонула. Мужчина фыркнул и, смахнув со лба маслянистые капли пота, критическим взглядом окинул свою работу. Точно такие же прямоугольные камни стояли рядами и смотрели на солнце засохшими белыми хризантемами, словно вросшими в них. Местами хризантем не было, местами камни были покрыты пылью, местами и вовсе имена на них скрывал мох.

А с камня, который критически, раздраженно, но совсем не зло осматривал человек, капала вода.

— Сойдет, — проворчал он, заметив в правом нижнем углу прилипший к камню комок земли и мутный развод напротив него.

Цикады стройным электрическим гулом возвестили приход вечерней зари.

Мужчина начал поправлять таблички, стоявшие рядом с камнем, и его пальцы на секунду дрогнули, но сорвавшееся с губ слово «пьён!» пожурило их, заставив понять, что электрический заряд цикады пропускали сквозь воздух, а не сквозь человеческое тело.

— Сойдет, — повторил он, глядя на чуть покосившуюся левую деревяшку, которую так и не смог поправить.

Небо полыхнуло алым, заливая поглотившую тряпку воду поминальным кармином.

Взгляд скользнул по иероглифам, задержался на имени, опустился в землю. На бесконечных просторах памяти

расцветала добрая задорная улыбка, умевшая поддержать друга в любой ситуации. Черные глаза, в которых, будто в полуночном небе, искрились яркие точки-звезды. Тонкие пальцы, порой позволявшие себе непозволительную вольность и трепавшие обесцвеченные, выжженные перекисью жесткие волосы парня, не любившего, когда с ним вели себя слишком фривольно. Тогда он рычал на несносную девчонку, будто зверь, а она заливисто смеялась, и этот смех взлетал к небесам, заполняя собой стылую зиму, теплую весну, жаркое лето… Осень он заполнить не сумел. Потому что осень для веселой девушки не наступила.

Вода в ведре укоризненно выпустила в воздух последний пузырёк, скрывавшийся в тряпке.

Мужчина вздохнул. Поморщился. Покосился на свои руки. Под короткими изгрызенными ногтями местами застыла грязь.

— Чёрт, какого лешего ты такая чистоплюйка была?

Облака уверенно проплыли мимо высоких деревьев и помчались к горизонту, гонимые ветром-сказочником.

А мужчина с раздражением оттирал комочек земли от правого нижнего угла памятника.

— Сойдет! — возмущенно воскликнул он и с силой бросил тряпку в ведро.

Ведро всхлипнуло, жадно поглотив добычу и чуть не подавившись. Задрожал синий пластик, вальсируя по раскаленному асфальту, и замер. Вода медленно кружила в ведре, вытанцовывая последние па.

Мутный развод на левом верхнем углу камня всё так же укоризненно смотрел на человека, впрочем, не желая взывать к нему иным способом. Ведь, быть может, и впрямь сойдет?..

Где-то далеко, в летнем зное памяти, рассмеялась веселая молодая женщина, танцевавшая под струями теплого дождя и кричавшая: «Кен, небо плачет над нами! Значит, мы можем улыбаться: оно будет грустить за нас!» Мужчина обозвал ее глупой девчонкой и скрылся в полуразрушенном доме, а босые ступни продолжали скользить по залитой теплым дождем земле. И раздражение в глазах замершего у окна и бросавшего косые взгляды на танцовщицу Кена превращалось в возмущение. Почему он не может оторвать от нее взгляд? И почему улыбается, прямо как идиот?..

— Ненавижу твое чистоплюйство, пьён!

Сильные руки взялись за перекошенную деревяшку и с силой надавили. Земля всхлипнула и нехотя поддалась. Закат разливал коралловую вязь по небосводу, а восток уже потемнел, превращаясь в грязное чернильное пятно. Или в глубины океана, скрывавшие самый драгоценный коралл…

— Всё, я пошел, — сказал мужчина, пристально глядя на камень.

Цикады жужжали, будто бур вгрызался в землю, желая достигнуть центра земли. Динозавров, что жили в ее глубинах. Мира, что скрывала мантия поверхности. Секретов, что таила в себе древняя, уставшая от войн планета.

Мутный развод не желал отпускать взгляд серых глаз.

— Чёрт!

Тьма поглощала кораллы заката, а вода, стекавшая с влажной, плохо отжатой тряпки, поглощала грязь, так некстати расползшуюся по левому верхнему углу камня. И под звон забытых ловцов снов искрилась в памяти теплая улыбка женщины, отдавшей свой последней вздох не ему. Не тому, кто готов был простить ей танцы под дождем. Их врагу.

Вода карминовой вязью покрывала руки мужчины, отражая свет умиравшего солнца, а ему казалось, будто сквозь пальцы бежит совсем другая, куда более теплая влага. Горячая. Еще живая. Почти черная. Зажимая раны на изорванном в клочья теле лишь секунду назад закрывшей его подруги, Кен ревел, словно раненый зверь, и клялся самому себе отомстить.