Вепрь
Шрифт:
Мама погладила ее по плечу. Лицо у нее было очень расстроенное, Соня никак не могла понять почему. Раньше она часто улыбалась, а расстраивалась только тогда, когда папа возвращался с работы пьяный и начинал ругаться. Но папа давно уволился с работы и теперь каждый год ездит на Север, зарабатывать большие деньги, а мама все равно улыбается очень редко. Почему?
— Что же нам делать? — спросила она, с надеждой глядя на врача, то снимая, то снова надевая широкое обручальное кольцо на безымянном пальце. — Ведь мы же не можем просто
— Самое главное — не теряйте надежды, — успокаивала Регина Павловна. — Ваша Сонечка просто в рубашке родилась. Попасть под гружёный самосвал и отделаться просто трещиной в предплечье — это если не чудо, то невероятное везение… Но, собственно, я вызвала вас только для того, чтобы рекомендовать вас одному крупному специалисту, который мог бы вам помочь. Гринберг Альберт Иосифович, он гипнотизер и очень опытный психиатр. Вот его адрес, обязательно сходите к нему…
Коренастый мужчина лет пятидесяти с большими и, наверное, сильными руками встретил их довольно приветливо. Широко распахнув толстую скрипучую дверь, он с улыбкой пригласил пройти, не поинтересовавшись даже, кто они такие, от кого пришли и зачем, а только помог маме снять плащ, взял Сонину куртку — и то и другое было насквозь мокрое от дождя — и куда-то их унес. Своими лихорадочными движениями, да и лицом он напоминал Соне запахнутого в цветастый халат Чарли Чаплина, которому в конце концов надоели его смешные усы-кисточка, и он отрастил под своим большим пористым носом шикарный кавказский вариант, плавно ниспадающий на круглые щёки.
— Проходите, прошу вас, — каким-то услужливым голосом пригласил он, уступая им дорогу в длинный сумрачный коридор, выложенный морёным паркетом. Со стен на них стеклянными глазами смотрели самые разные животные: олени, рыси, волки, раскрывший клыкастую пасть тигр. На лакированных веточках напряженно восседали какие-то мелкие грызуны, из которых Соня узнала одну лишь белку. Из импровизированного дупла выглядывала кривоносая птаха.
Альберт Иосифович Гринберг, заметив, как Соня разглядывала зверей, объяснил:
— Нет-нет, вы не подумайте, никого из них я не убивал, это всё подарки.
— Ну что вы, — смутилась мама. — Собственно, мы к вам по делу, Альберт Иосифович.
— Я понимаю, понимаю, — продолжал суетиться Гринберг. — Если пришли, значит, по делу… Извините, ваше имя?
— Ой, в самом деле, — снова смутилась мама. — Руденко, Раиса Михайловна, нам рекомендовала вас Регина Павловна, вы должны её знать.
— А, да-да, понимаю, — взгляд Гринберга на мгновение затуманился. — А как вас зовут, барышня? — он наклонился к Соне.
Она хотела ответить, но ничего не получилось, раздалось лишь тихое с хрипотцой мычание. Услышав его, Гринберг распрямился и вопросительно взглянул на маму.
— Да, — сказала она, — собственно, по этому поводу мы к вам и пришли.
Гринберг перестал суетиться и опять посмотрел
— Проходите сюда, пожалуйста, — доктор толкнул двери одной из комнат. — Располагайтесь здесь поудобнее, а я на минуту вас оставлю.
Они несмело вошли в комнату. Здесь было столь же сумрачно — темные тяжелые шторьг на окнах задернуты, зеленый торшер около двери создавал ощущение позднего вечера, хотя на улице стоял день. Три стены в комнате были полностью — от плинтуса до потолка — загорожены широкими книжными полками. У одной из стен стояла алюминиевая стремянка. Пахло пылью. Середину комнаты занимали черный круглый стол и два кресла.
— Присаживайтесь, — властно прозвучал за спиной голос Гринберга.
Соня обернулась. Гипнотизер успел переодеться — теперь на нем был не цветастый восточный халат, а черный костюм, белая рубашка и пестрый, невероятно широкий галстук, — хотя, на Сонин взгляд, сделал это совершенно напрасно. Длиннобородый старик колдун должен носить именно халат и большие, с острыми загнутыми носками тапочки.
— Присаживайтесь, — повторил Гринберг, указывая на кресло.
Он взял у окна стул, поставил его к столу и тоже сел, поглаживая пальцами подбородок.
— Я вас слушаю, Раиса Михайловна. Рассказывайте.
И мама в который уже раз начала рассказывать историю, по кусочкам выуженную из насмерть перепуганных детей. Гринберг даже рот раскрыл — так внимательно он слушал маму. Соне сделалось скучно, время шло медленно.
Потом мама замолчала и только тихо всхлипывала. Впрочем, слез на ее лице Соня не заметила.
— Альберт Иосифович, вы наша последняя надежда, — вымолвила мама. — После вас нам уже не к кому будет идти… Я вас очень прошу… Если нужно, я заплачу…
— Нет, — прервал её Гринберг. — Я не практикую. Я собираю материал для книги, но дело даже не в этом. Видите ли, Раиса Михайловна, я никогда не работал с детьми — моими клиентами в основном были алкоголики, которые устали воевать со своими чертями.
— Я умоляю вас. — Соня увидела, как заблестело у мамы под глазами.
Гринберг надолго задумался. Мама смотрела на него с надеждой.
— Ну что ж, — сказал наконец он. — Пожалуй, я рискну.
— Спасибо, Альберт Иосифович, — сразу же встрепенулась мама, привставая с кресла. — Я не останусь в долгу.
— Сядьте, Раиса Михайловна, — строго остановил её гипнотизер. — Все женщины одинаковы — приводят ли они свою единственную дочь или же вконец спившегося муженька, — он вдруг улыбнулся. — А у вас очень красивая девочка, Раиса Михайловна, лет через восемь-десять она будет причиной многих драк.
Он деловито потер руки, обошел стол и встал около Сони. Она посмотрела на него снизу.