Вепрь

Егоров Олег Александрович

— А Караул сыт, — добавила она. — Это ерунда с твоей стороны так подозревать.

Я налил из самовара кипяток и разбавил его заваркой из чайничка. Иногда лучше промолчать. По себе знаю.

— Как он умер? — спросила Ольга Петровна, взявшись за вязание.

Я бросил быстрый взгляд на Настю. Она недоуменно пожала плечами. Сразу стало ясно, что о событиях прошедшей ночи она ничего не рассказала бабушке. Не иначе как бабуся у нас была ясновидящей, при всей ее кажущейся слепоте. Может статься, даже более ясно видящей, чем другие дозорные.

— Он умер стоя. — Я решил не огорчать Ольгу Петровну.

— Как собака, значит, —

злорадно констатировала та.

— Почему как собака?

— Коли жил как собака, стало быть, как еще он мог умереть? — разрешила мое недоумение старая аристократка.

Она не простила своему супругу не измены лично ей, нет. Она сама, сколь мне было известно, с юных лет крутила романы из принципиальных соображений, будучи сторонницей "движения освобожденных женщин Запада". Она не простила ему предательства белого движения. Она не простила ему перебежки на сторону голытьбы. Потомственная дворянка Ольга Петровна Рачкова-Белявская поддерживала вполне дружелюбные отношения с Гаврилой Степановичем, простолюдином и отставным сотрудником НКВД. Она терпела Паскевича, яростного и последовательного врага. Но супруг ее — другое дело. Он втоптал в грязь честь фамилии. И это не мои досужие рассуждения. Это я понял из долгих разговоров с ней в дни нашей следующей тревожной недели, по истечении которой наступила развязка.

Только мы прилегли отдохнуть, как мимо нашего дома пронеслась кавалькада автомобилей.

— Не встаем, — решительно предупредила меня Настя. — Даже если водородная бомбежка началась.

— Но когда нас арестуют…

— Не встаем. — Настя была тверда.

— Хорошо же, — пробормотал я, уже засыпая. — Тебе отвечать.

— Я отвечу. — Я почувствовал, как она гладит меня по груди. — Я знаю, что им ответить.

Однако к полудню нас подняли. Вежливо, но беззастенчиво, если эти понятия сочетаются. Приняв во внимание гнев Анастасии Андреевны, ей дозволили остаться дома, а меня попросили прокатиться до усадьбы. Впрочем, Настю, пришедшую в ярость, тут же успокоили, что мне лично обвинений никто не предъявляет, поскольку виновные во всем сознались, и я нужен всего только для уточнения кое-каких деталей.

Кое-каких деталей оказалось много. Уточнять их мне пришлось чуть ли не до ужина. Главная деталь состояла в том, что академик спрятал в своих катакомбах некие документы государственного значения. Какие документы, не говорилось. Некие. Бригада серьезных людей в черных пальто и шляпах ползала в моем сопровождении через подземный ход, рассматривала в склепе битый кирпич и спорила друг с другом на предмет массовой эксгумации в районе кладбища. Что занятно, в западное крыло поместья меня не допустили, хотя я доказывал, что был там не далее как сегодня. Я даже признался, что самовольно выпил две чашки казенного кофе, чем не произвел на товарищей из Москвы ровно никакого впечатления. Из этого я сделал вывод, что в лаборатории трудится другая группа ответственных сотрудников и будет еще трудиться не день и не два. Может быть, их даже командируют туда пожизненно.

"Плохо лежит мой чемодан! — наблюдая за поведением служивых, думал я с тревогой. — Ой как плохо лежит!"

Наконец я был отпущен восвояси и даже отвезен по месту "временной регистрации". Оказалось, за продолжительный период моего отсутствия в нашем доме уже пошустрила команда из пяти "жандармов", как охарактеризовала

их Ольга Петровна, и никакого чемодана там не нашла. Надо заметить, что мы не состояли на особом подозрении. Братья Ребровы на допросе подтвердили, что личных контактов у меня до предыдущей ночи с академиком не происходило и что я даже не догадывался о его существовании. Обыски происходили во всех Пустырях, включая "Замок" Алексея Петровича. Счастливый отец чуть ли не сам помогал себя обыскивать. Все это он поведал, когда зашел вечером с приношением "великой благодарности за выручку отпрыска".

— От чистого сердца, — произнес он торжественно, выставляя на стол две бутылки армянского коньяка "Ахтамар" и бутылку грузинского вина "Хванчкара".

Так же от чистого сердца из вместительной корзины были выложены осетр копченый, карбонат, вяленая медвежатина, мед трех сортов, джем и блок сигарет "Мальборо".

— Шампунь бы не помешал, — задумчиво произнесла Анастасия Андреевна, глядя на подношение. — И духи. Лучше французские.

— Будут! — с жаром воскликнул Алексей Петрович. — Непременно будут!

— Я шучу. — На губах у Насти заиграла улыбка, не предвещающая ничего хорошего. — Шутка скрашивает наш быт.

— Как себя чувствуете, Ольга Петровна? — участливо обратился нынешний хозяин Пустырей к их бывшей хозяйке.

Слепая старуха надменно молчала.

— Она плохо слышит, — откликнулась за бабушку Настя. — Я шучу.

На чело Алексея Петровича набежала легкая туча. Объектом для насмешек он служить не привык.

— Присаживайтесь. — Разряжая обстановку, я открыл коньяк. — Что Захарка?

— Спит, — поделился радостью отец. — Как младенец. Лекарь сказал, что сон после общей анестезии продолжается до суток.

Настя, не особенно стесняясь присутствием Алексея Петровича, укуталась в шаль и прилегла на кровать.

— Пора мне, — заторопился Ребров-Белявский, надев ондатровую шапку.

— И не выпьете? — удивился я.

— Не пью, — ответил он уже с порога.

— Вот и весь секрет нажитого, — заметил я, как только за ним хлопнула дверь.

— Секрет, мой мальчик, в ином, — усмехнулась Ольга Петровна, до того не проронившая ни слова. — Их секрет в беспардонности, круговой поруке и потворстве глупого мужичья.

Ей было виднее.

— А где чемодан?! — спохватился я, сам не понимая, как мог позабыть о нем.

— Под будкой, — успокоила меня Настя. — Тебя увезли, и я сразу поняла, куда ветер дует. А доски там разбираются. Пусть хотя бы что-то стережет этот пес. Бесполезный пес Караул. Шляпникам в голову не пришло простукивать конуру. Так, заглянули для очистки.

— Умница ты моя, — заключив ее в объятия, зашептал я ей с жаром на ухо. — Камешек ты мой из Лисьей бухты.

— Можешь не шептать, — растаяла Настя. — Пусть все слышат.

На другой день Филя повез Анастасию Андреевну на осмотр к районному акушеру. Показаться ей следовало, порешили мы на семейном совете, а отъезд в Москву отставили до возвращения Гаврилы Степановича. Я был уверен, что он выкрутится. Его послужной список и серьезная инвалидность перевесят незаконное хранение оружия, добытого в бою с немецко-фашистскими захватчиками.

Мы с Ольгой Петровной остались одни. Я собрался было на двор, чтобы выманить Караула и достать записки Обрубкова, но слепая барыня, совершенно вдруг, снизошла до беседы.