Вепрь
Шрифт:
— Вот! — Гаврила Степанович подошел ко мне с японским трофейным мечом, оставленным, как и "Зауэр", коллегами в его распоряжении. — Посвящаю тебя, Сергей. Этой шашкой косоглазый офицер харакири себе сделал. Самураи не сдаются. Ты — доказал.
— Мы пить будем, Степаныч, или как? — нетерпеливо пробасил Виктор.
Наполненные кружки вкупе с ломтями черного хлеба были розданы всем участникам церемонии. Через час мы уже раскладывали на три голоса песню "Ворон".
— За что тебя баба отшила? — спросил Виктор, наливая.
— Из
— Из параллельного, что ль?
— Мы щи лаптем хлебаем. — Я уронил голову на стол, куда она все равно стремилась. — А они — дочь известного академика. Не пара мы им. Они — аристократы, мы — разночинцы, понял?
— Воспрянь, Сергей, — одернул меня Обрубков. — Заливаешь.
— Кто это, разночинцы? — Шофер потряс меня за плечо, заинтригованный словом, которое, как видно, было им пропущено в ходе освоения программы средней школы.
— Мы. — Я собрал свои мысли и приосанился. — Были мы разночинцы, с руганью на устах нам довелось мочиться в самых святых местах. Стихотворение.
— Есенин, — удовлетворился Виктор в полной мере. — Жизненная штука. Ну что? Сотрем линию между городом и деревней?
— А кто против? — Я с трудом, но кружку поднял.
— Кто не с нами, тот и против, — ответствовал Гаврила Степанович.
Мы стерли позорную грань между разными категориями населенных пунктов. Потом спели песню "Гренада". Потом Виктор и Обрубков обсудили международное положение.
— Пока Остров Свободы наш, американцы пусть не трындят. — Виктор захрустел соленым огурцом. — Советские боеголовки — самые лучшие.
— У нас мирное сосуществование, — возразил егерь. — Мы — за мир. Мы их тихой сапой возьмем. Закрытой конкуренцией в космосе.
— Точно! — Виктор захрустел уже луковицей. — Как думаешь, Степаныч, на Марсе будут яблони цвести?
— Вряд ли, — усомнился Обрубков. — Жарко. Там бананы цвести будут. Но не это главное.
— А что главное? — Виктор снова разлил "нержавеющий запас" по кружкам.
— Главное, что я к родственничкам своим заехал в Москве. — Егерь придержал меня на табуретке. — Племянник мой, а твой, Сережа, друг — законченный оболтус. Матери хамит. Шалав каких-то в квартиру водит. В Морфлот его надо призвать на срочную. Там его научат поручни драить.
— На сверхсрочную, — отозвался я, засыпая. — Срочную Губенко уже в стройбате отбарабанил.
— Ну как? — выступил Виктор с предложением. — Сотрем черту между прослойкой и рабочими?
— Сотрем, — согласился я. — Но мне больше не наливать.
— Отбой! — принял волевое решение Гаврила Степанович.
Наша с Анастасией Андреевной бывшая двуспальная кровать приняла меня как родного.
Ни свет ни заря меня уже тряс за плечо лесничий Филя.
— Чего тебе? — Рот у меня был, как у сушеного леща, а в темя кто-то настойчиво стучался.
— Настя велела до станции отвезти, — виновато признался Филя.
— А ты и рад стараться. — Я встал и, задевая по дороге все предметы обстановки, поплелся на кухню к рукомойнику.
Рукомойник
— Ты выходи, — очнулся Филя, стоявший у рукомойника с вафельным полотенцем. — Зажигание-то я не выключил.
Как он исчез, я даже не заметил. Обернув бубен, унаследованный от Паскевича, газетой "Правда", я уложил его в пустой чемодан академика. Меткое и убедительное название придумали большевики для своего основного печатного органа. "Правда". Все сомнения — прочь. Подтасовка любых данных априори исключена. Я снял с вешалки свой драный пуховик — остальное с вечера было на мне — и окинул прощальным взглядом нашу кухню. Будить Гаврилу Степановича я не стал. Опираясь на самурайский меч, я вышел из дома.
Вскоре я уже трясся, проезжая по улице Пустырей. Мое похмелье и общее состояние дороги несли за то совместную ответственность. Все окна в "Замке" Реброва-Белявского оказались раздернутыми, что было добрым признаком. Здесь Филя совершил остановку по требованию.
В доме Алексея Петровича меня встретили как члена семьи.
— Захарка о тебе с утра спрашивает! — шумел отец, обгоняя меня на лестнице, будто резвый подросток. — Где да где! Сережу ему подайте!
— Мне бы водочки, — сознался я на верхней площадке, смущенный и оказанным приемом, и собственной просьбой.
— Ты прямо к нему, а я мигом! — верно оценив наметанным оком мое состояние, Алексей Петрович покатился куда-то вниз.
Захарка, осунувшийся и бледный, сидел на кровати.
— Сережа! — Он сбросил одеяло и, путаясь в длинной ночной рубахе, устремился мне навстречу. — А здорово мы… Нет! А здорово я проспал! До самой железной дороги!
Прежде чем он, подхваченный, повис на моей шее и обвил меня голыми ногами, я заметил на полу железную дорогу. Состав из локомотива и трех вагончиков носился по кольцевой трассе, подскакивая на рельсовых стыках.
— Шустовский! — с подносом в руках торжественно провозгласил Алексей Петрович, являясь в детскую. — От прадеда остался непочатым! В память о лучших временах купечества нашего!
Чудеса да и только! Покрытая пылью бутыль с высоким горлышком, взятая под стражу блюдцем с лимонными дольками и корзинкой очищенных грецких орехов, сразила меня сильнее, чем выздоровление паренька.
В том, что мальчик выкарабкается, я мало сомневался, но скажите мне, что где-то еще сохранился подлинный шустовский коньяк, я бы не поверил.