Veritas
Шрифт:
Вскоре мой преследователь нагнал меня. Я пытался подняться, однако он всем весом прижимал меня к земле. Придавив коленом мне правую руку, левую он держал своей рукой. Свободной рукой он достал из кармана нож. Я извивался как угорь и мог бы нанести ему парочку ударов коленом по почкам, если бы мне удалось освободиться. Вот только его движения были слишком быстры и одного удара его острого ножа оказалось бы Достаточно, чтобы покончить со мной. Кто знает, спросил я себя с поразительной скоростью, какой обладают мысли в последние моменты жизни,
Его лицо скрывал платок, только два черных, глубоко посаженных глаза следили за мной, а остальное, ниже носа, было тщательно замаскировано. Его глаза неотрывно смотрели в мои, а нож взмыл в воздух и приготовил меня к смерти.
И тут, словно во сне, прозвучал голос:
– Стоп!
В нескольких шагах от нас стоял Пеничек.
Мой палач колебался мгновение, затем отпустил добычу и бросился бежать в том направлении, откуда мы пришли.
Мы даже не пытались преследовать его, поскольку были безоружны. Злоумышленник решил избежать неравной борьбы несмотря на то что в руке он по-прежнему сжимал пистолет. Если у него будет время и возможность перезарядить его и если к тому же он обнаружит, что Пеничек не вооружен, дело закончится для нас плачевно.
– Все в порядке? – с озадаченным выражением лица поинтересовался Пеничек и, хромая, подошел ко мне.
– Спина, рана в спине, – автоматически ответил я, поднимаясь.
Он посмотрел на меня, тщательно ощупал мою спину.
– Какая рана?
– Выстрел из пистолета. Он попал в меня!
А затем я посмотрел на землю. Ярко-красным пятном на снегу, которое я принял за свою кровь, оказался тот красный платок, в который была завернута шахматная доска Христо Хаджи-Танева.
Драгоценный рабочий инструмент бедного болгарина во время поединка выпал из котомки на землю. Я коснулся своей спины: она была целой. И тут я все понял. Снял котомку со спины. Она была действительно пробита пулей. Я наклонился к земле и взял красный платок с его содержимым. Ткань тоже была пробита. Я вынул шахматную доску. На металлическом дне были только вмятины. Пулю остановила украшенная железная пластина. Шахматная доска Христо Хаджи-Танева спасла мне жизнь.
– А где господин шорист? – обеспокоенно спросил Пеничек.
– Он бежал по направлению к Дунаю, – ответил я и попросил сопровождать меня. – Мы должны как можно скорее поспешить ему на помощь. Его преследовал другой человек. Как ты нас нашел?
– Я услышал выстрелы из пистолета и понял, что вы в опасности. А потом пошел по вашим следам в снегу, – сказал он, когда мы продолжили путь. – Но где же Христо?
Когда я рассказал ему все, Пеничек побледнел от ужаса. Мы шли к тому месту, где я расстался с Симонисом.
Мы не обнаружили следов моего помощника. Потратив
Наконец мы добрались до небольшого причала на реке Донауканал, что протекает между Пратером и островом Мель. Несколько лодок для перевозки людей и животных лежали в прибрежном песке, в двух шагах от воды. Симониса не было и следа. Едва мы собрались повернуть обратно, как услышали приглушенный крик:
– Господин мастер!
– Симонис! – Я бросился ему навстречу.
Он спрятался под перевернутой лодкой и использовал ее как панцирь черепахи.
– Этот жалкий тип преследовал меня до последнего, – рассказывал он, с трудом переводя дух от страха и усталости. – Я уже был уверен в том, что он вот-вот найдет меня, но затем он, должно быть, увидел вас. Он пошел туда, – указал он примерно в том же направлении, где скрылся и мой преследователь.
– Они опять объединились, чтобы вместе выйти из Пратера, – заключил младшекурсник. – Конечно же, они не станут идти в ту щель, которой пользовались мы.
Я сообщил Симонису о том, как Пеничек спас мне жизнь.
– Вы ранены, господин мастер? – спросил мой помощник.
Я подробно поведал ему о том, что произошло, и показал шахматную доску несчастного Христо и погнутую пулей железную пластинку.
– А теперь идемте обратно, пока те двое не передумали и не объявились снова, – настоял я.
И опять наши тени промелькнули по снежным лужайкам Пратера, оставив только три пары следов. Ботинки бедного Христо, которые должны были мерить снег вместе с нашими, уже безжалостно терзал клювом ворон.
20 часов, трактиры и пивные закрывают двери
– Насколько важен Ландау, можно понять, если взглянуть на карту, – сказал Атто, рисуя в воздухе своими старыми костлявыми пальцами силуэт Европы.
Вернувшись на Химмельпфортгассе, я испытал жгучую потребность поговорить с аббатом Мелани, рассказать ему о событиях, получить утешение и совет, но больше всего мне хотелось посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть его реакцию на мои слова. Я хотел понять, не стоит ли Атто за смертью Христо или же шахматист, как и его товарищ Данило, был вынужден поплатиться жизнью за свое опасное занятие.
Поэтому я, с забрызганным грязью лицом, наполовину замерзшими конечностями и мыслями все еще о молодом болгарине, в смерти которого, возможно, был виновен исключительно я, постучал в двери Атто.
Мне открыл племянник. Лицо его было опухшим, голос хриплым, его сотрясали приступы сильного чихания. Его постигла жестокая простуда.
Он с удивлением отметил мой странный вид, а также поздний час. Мелани уже был в постели.
– Простите, пожалуйста, синьор Атто, – начал я, – я же не знал, что…