верлибры
Шрифт:
Жажду воды.
Но возле колодца сидит сторож и не дает напиться.
– Посмотри!.. – говорит он, заглянув в колодец.
Колодец глубокий-глубокий, и светлая в нем вода, и мне кажется, что она трепещет, словно живое сердце, и поднимается кверху.
– В ней – твоя жажда, – говорит мне сторож. – Как только она у тебя дойдет до самого края, все на глазах переменится: вода через верх перельется, и ты тогда сможешь напиться вволю. Но до тех пор – нет…
Я верю сторожу,
я верю колодцу,
я верю
и готов терпеть, сколько надо терпеть,
и готов гореть на невидимом костре жажды, сколько требуется гореть, чтобы исполнить, что должен и что могу…
Над колодцем стою, и сам я подобен невиданному колодцу, что всем своим нутром жаждет воды, а глубиною последнею – жажды…
ДАЛЬ
Даль подступает и отступает, и повсюду я вместо нее нахожу сумрачную землю, молчаливую воду, корявые деревья.
Я у них допытываюсь про даль.
Говорит земля: это – мой слух.
Говорит вода: это – мое зренье.
Говорят деревья: это – наше дыханье.
Я поворачиваюсь вокруг себя.
Я могу быть в эту минуту только тут, где стою, где я есть.
Даль – мой утраченный рай: он запоминается снами и миражами.
Я пустил во все стороны дали стрелы, а стрелы обратно летят, целясь в меня.
ДО КОНЦА
В левую руку вложили мне пораженье, но успел я в правую взять победу.
Тогда в правую руку мне отмеряют радость, но я протягиваю левую и черпаю печаль.
У меня спрашивают: кто ты? – и хотят остановить.
Я не останавливаюсь и не отвечаю.
Сосредоточенною душою я нащупываю мерцающую нить смысла, по которой должен идти до конца.
ПОСЛЕДНИЙ ЧАС
Звезды опрокидываются и выливают на наши нивы смолу и серу,
грозы проносятся над нашими городами,
колеблется солнце…
Нам тревожно,
нам страшно,
мы прижимаемся еще сильнее к земле,
еще упорней цепляемся за наши занятья и вещи
и не отваживаемся взглянуть выше себя
и понять, что противодействуем спасенью…
А солнце расшатывает наши дни,
а звезды врываются в наши сужденья,
а грозы глушат наши речи,
и все настает, и все никак не настанет тот час, тот единственный час, что для нас существует взаправду, – последний.
ИНЕЙ
Я слышу тьму слов.
Вижу множество людей.
Все они твердят, что надо уметь отличать ложь от правды, намеренье от исполненья, заботу лишь об одном себе от заботы о всех других…
Но сейчас зима.
И слова, и деревья, и все в округе тронуто инеем.
И как отличить сухостой от живых деревьев?
ЦЕЛЬ
Передо
Сколько могу еще одолевать?!.
И неужто на самом деле могу?!.
Я пробую договориться с желаниями своими, перепроверить цель, уточнить путь -
и замечаю, как неприметно, постепенно начинает меняться облик местности,
как, в зависимости от моих желаний, от цели, какую я выбираю, перемещаются горы, исчезают болота, поворачиваются реки…
…Я – цель, тождественная преграде.
ДЕРЕВЬЯ
Брожу по весенним переулкам:
останавливаюсь возле каждого сада,
приветствую каждое дерево…
Деревья – мои необретенные братья,
деревья – мои неназванные сестры.
Какие могилы легли меж нами?
Какие расстояния и небосводы?
Ничего не таят деревья: как их окликнет природа, так они отзовутся: летом – по-летнему, зимою – по-зимнему и по-весеннему – весной.
Их огораживают люди, присваивают их люди, но они все равно ничьи: могут принадлежать кому-то ягоды или фрукты, может принадлежать древесина, а деревья – никому не принадлежат…
Не перестаю возвращаться снова и снова в грядущие весны,
не перестаю доискиваться снова и снова, что знают деревья о человеческой нашей судьбе…
Приходит мать в смятенный мой сон и достает из-за пазухи яблоко: "Оно покажется горьким, а съешь – окажется сладким, в нем разуменье: бери…"
ПРОИСШЕСТВИЯ
С неба сваливаются на меня раскаленные угли, старинные монеты, жабы и рыбы, разноцветные камни,
земля под моими ногами превращается то в болотную топь, то в пустыню, то в кладбище динозавров,
а когда я прохожу по деревне, на заборы взлетают горластые петухи, а из-под заборов шипят на меня гусаки и бросаются злые собаки.
Случается, я смеюсь от восторга, случается, плачу от боли, обиды. Но сзади за мной неотступно следуют два моих стражника-манекена, что оберегают меня от любых неожиданностей.
– Мы можем поменяться местами, – предлагают мне манекены, – и тогда с тобой никогда ничего не случится.
Я отказываюсь.
Я по-прежнему встречаю все первым, и по-прежнему мир говорит со мной на языке происшествий.
РОЛИ
Тот, кто идет по этой дороге, играет роль, которую дорога ему дает:
воин воюет,
музыкант играет,
купец торгует,
ворует вор…
Но когда приходят они к концу, кончаются их роли: воин – уже не воин, и музыкант – не музыкант, не купец – купец и вор – тоже не вор, а все это только условности, только условия той дороги, какую они – каждый по-своему – прошли.