верлибры
Шрифт:
Где бы я ни был – я остаюсь в лесу.
ГЛИНЯНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ
Зашедши на загуменье, накапываю глины, мешаю ее со своею слюной и леплю, что хочет лепиться само, – человечков.
Это – сосед Иван,
это – сосед Багдан,
это – батя,
а это – мать,
а вот это – я…
Приходит на загуменье сосед Иван, приходит сосед Багдан, приходит батя, приходит мать, и диву даются, что я вылепил их так похоже.
– Однако
Я ставлю своих человечков на ноги,
дыханием отогреваю их, как будто оно окоченели,
упрашиваю их, чтобы они ожили…
Но не слышат меня глиняные человечки и не собираются оживать.
Пойдут соседи, пойдут родители, а я, как и раньше, буду сидеть на том загуменьи,
и думать,
и мучиться,
и жалеть, зачем вообще я связался с глиной.
* * *
Образы манят меня за собой, но лишь устремлюсь за ними – и их растворит пространство: возможно, они просто птицы, из тех, что отводят того, кто идет, от своих потаенных гнезд.
Запутаны тропы, какие ведут и на запад, и на восток, но на каждом шагу, повсюду, от них поднимается крутизной высота, и, над собой поднимаясь, становится разумом тело, и, над собой поднимаясь, разум становится всеразуменьем, которое, как водоносная жила, насыщает собой и живит каждое слово и каждый шаг.
Человек – это два человека, как две ладони, что снежок согласованно лепят иль перекидывают, чтоб удержать, угли: из них же один – начало, другой – завершенье, один из них – устье, другой же – исток, один – причина, другой – итог, один – вопрос, другой же – ответ, – а между ними, из них вытекая и в них впадая, струятся миры.
Все, что меня трогает, на меня и похоже.
Не кончился день творенья: снова и снова лепит человек свою лучшую долю.
Делит меня пространство, единит время.
Когда человек встретится с человеком?
В безднах памяти мглятся бессонные фонари.
Подожди, помедли, отпусти ожиданья – и ты перестанешь быть частью, настроенной против всех,
и вернутся к тебе те птицы, что не ловятся, когда их ловишь, что прячутся, когда их ищешь, и ты услышишь: у каждой из них – твой голос, и ты увидишь: у каждой – твое лицо.
ЛЕСНАЯ ДОРОГА
Едем в повозке с Хведаркой Бородатым по старой лесной дороге.
Повыступали из-под земли узловатые корни, как чьи-то крики и нареканья.
Сказывает Хведарка Бородатый, как много всякого было здесь за много веков:
как люди здесь на людей нападали,
как грабили,
как убивали…
– Мне ведома, – он говорит, –
Просят нас подвезти все те, кого догоняем: мужики и мальцы, парни и молодухи, старики и старухи – и мы их берем, ибо все, кто ни есть на этой дороге, уже нам не посторонние, не чужие, уже как будто свои.
Покачивается на песке повозка, громыхает на корневищах.
Машет вожжами Хведарка Бородатый и понукает коня.
Тесно усевшись, едем мы по старой лесной – по людской! – дороге, едем на Страшный Суд.
ПОЭМА ПОДСОЛНЕЧНИКА
Ибо они наследуют землю… И не заперты двери, и безголосо в хате – ау, Тэкля!.. Где-то близко, может, совсем рядом Тэкля, а не слышит, что я приехал…
Так уж сложилось и утвердилось: не замечалось, когда была рядом Тэкля, замечалось, когда не было… Кто удивляться станет, что у хаты есть двери, у неба – солнце, а у поля – подсолнечник? Удивляются, когда нет. С Тэклей все было на своем месте: солнце… подсолнечник… двери… – а без нее пусто.
И про кого языки не чесали в деревне? Хоть какие, а пересуды… – а про Тэклю? А что про Тэклю?.. Передернут плечами: Тэкля как Тэкля, ничего нового, – будто живою считалась, а взаправду и не жила…
Каждый что-то имел для себя и берег для себя: кто – имущество, а кто – деньги, наряды, кто – знанья… – держал, умножал, ревновал… Только Тэкля – ничего, каждый день и всегда; берегла не для себя, умножала не для себя, ревновала не для себя: просто так – для земли, для деревьев, для птиц, для животных, для хаты, для нас…
Чтобы утратить что-то, сдается, и того не имела: чужая, пришла на чужое и при чужом осталась… Но кого, приходя с выпаса, узнавала Красуля, кого обступали куры, кому подавал голос боров и из чьих рук поднимался подсолнечник?! Как бы все без нее обезроднело и потерялось!..
Неравнейшая доля у Тэкли в нашей жизни совместной: и всего имущества было бы мало, чтобы с ней рассчитаться… Обстоятельства изменились, и уже изменилось: не Тэкля на нашем, а мы на ее содержании… И все это словно бы понимали и забывали одновременно, и про нее забывали тоже.
Не платили ей изначально: мол, заплатится как-нибудь сразу… Посчитай, Тэкля, сколько должны мы тебе за все эти годы. А Тэкля не очень-то и считать умеет: переждется сегодня и тут же забудется – ибо их есть царство небесное, – и про себя забывала Тэкля тоже.
Что происходило в такой-то вот день летом, и позапрошлым летом, или еще раньше?.. Лучи тянулись и не возвращались, а коль возвращались – землею… Ни календарей, ни часов не существовало для Тэкли. Ее век был при ней: одна долгая ночь за спиной и один долгий день впереди, одна земля под ногами, одно солнце над головой.