Вершина холма
Шрифт:
Калли первым заметил ручку лыжной палки, торчащую из снежного сугроба и двигающуюся вверх-вниз. Она виднелась в десяти футах от края леса, на одном уровне с большим валуном, который лежал на трассе.
– Сюда! – закричал Дэвид, он устремился к белому холмику и упал перед ним на колени. Когда мужчины подъехали к нему, он уже отчаянно разгребал руками снег. Помогая Калли, Майкл наткнулся на что-то твердое. Он начал осторожно выбирать пригоршнями снег. Это оказалась голова Хеггенера в затвердевшем от мороза вязаном шлеме. Через несколько секунд они увидели лицо австрийца, словно прикрытое белой вуалью.
– Все в порядке, Андреас, – повторял Майкл, придерживая голову Хеггенера, пока остальные откапывали его окоченевшее тело, – все в порядке.
Хеггенера вырвали из снежного плена, и Калли влил ему в рот немного горячего кофе из термоса. По положению правой ноги Андреаса Майкл понял, что она сломана. Каким-то образом Хеггенеру удалось отстегнуть лыжи и вырыть себе нору.
Разорвав окаменевшую одежду Хеггенера, Бейнс оголил кусочек кожи и ввел камфору для стимуляции сердца. Хеггенер застонал и прикрыл глаза, которые до этого не мигая смотрели на вершины деревьев. Его уложили на сани, приладив к ноге простейшую шину, и закрыли одеялом. Парни из спасательной службы покатились прямо вниз, избегая поворотов; один, держа сани за ручки, ехал впереди, другой притормаживал их сзади за веревку.
Майкл обождал, пока Бейнс наденет лыжи.
– Невероятно, – покачал головой доктор. – Он жив.
Майкл тронулся вслед за ним. Бейнса бросало из стороны в сторону, казалось, каждый следующий поворот будет последним. Майкл ехал замыкающим, чтобы в случае падения и травмы Бейнс не остался лежать на склоне.
Внизу Калли, спасатели и Хэролд Джонс погрузили Хеггенера в задний отсек длинного «универсала», принадлежавшего Дэвиду. Увидев Майкла, Андреас попытался улыбнуться, он чуть приподнял руку и пошевелил пальцами.
– Извините, Майкл, – прошептал он. – Мне ужасно неловко.
– Не разговаривайте, Андреас, – сказал Майкл.
Бейнс устроился рядом с Хеггенером и обратился к севшему за руль Калли:
– Ко мне, Дейв. И побыстрей.
Майкл, стоя рядом со спасателями, проводил взглядом отъехавшую машину. Он посмотрел на двух парней. Это были юноши лет двадцати, с простыми, еще мальчишескими лицами. За эти месяцы они не раз попадались Майклу на глаза, но он как-то не замечал их. Может быть, один или два раза, проходя мимо, он сказал им: «Привет». Майкл не знал имен этих, как говорила Ева, американских крестьян, после окончания сезона перебивавшихся случайными заработками. Но сейчас, глядя на усталые лица ребят, измученных ночными поисками человека, с которым они даже не были знакомы, Майклу захотелось обнять спасателей, заплакать вместе с ними, сказать, что он полюбил их. Но он лишь промолвил:
– Господи, как здорово, что есть на свете парни вроде вас.
Он подошел к «порше», укрепил лыжи на стойках и, обессиленный, посидел несколько минут за рулем не двигаясь. Мотор завелся с трудом. Майкл с предельной осторожностью поехал к Бейнсу.
Доктор, медсестра и Калли сняли с Хеггенера одежду и положили его на операционный стол, накрытый простыней. Врач сделал укол морфия и начал медленно вправлять лодыжку. Хеггенер лежал почти без сознания, но когда в комнату вошел Майкл, австриец еле заметно улыбнулся и прошептал:
– Вы были правы, Майкл, этот спуск не для меня.
Через
– Он выживет, – сказал Бейнс. – Еще четверть часа… – Врач покачал головой и не закончил фразу. – Не знаю, каким чудом и почему, но он будет жить.
Когда на ногу Хеггенера наложили гипс и медсестра вызвала из Ньюбери машину «скорой помощи», Майкл и Калли вышли на улицу. Над горами в голубом небе сияло солнце, ветер, теперь уже южный, нежно ласкал кожу, кое-где появились ручейки талой воды. Калли взглянул на небо и глубоко вдохнул воздух.
– Кончилась зима, – заметил он. – Еще одна. Не знаю, радоваться этому или огорчаться.
– Радоваться, – сказал Майкл. – Радоваться.
– Сегодня утром они смилостивились, – произнес Хеггенер, лежа на больничной койке с ногой, подвешенной на проволочной рамке, – и вычеркнули меня из списка критических пациентов.
Три дня он находился в тяжелом состоянии, но теперь боль в сломанной ноге почти утихла, и, как успокоил Майкла доктор Бейнс, Хеггенер, по всем признакам, начал возвращаться к жизни. Майклу позволяли проводить у Андреаса не более минуты в день, и Бейнс предупредил его, что не следует расходовать силы Хеггенера на разговоры. К австрийцу вернулся нормальный цвет лица, он спокойно лежал, глубоко вдыхая теплый и ароматный весенний воздух, проникавший в залитую ярким солнечным светом палату через широко распахнутое окно.
Было субботнее утро. В машине Майкла лежали ботинки и костюм для прыжка, назначенного на полдень.
– Сегодня вы выглядите особенно хорошо, – заметил Хеггенер. – Словно вас ждет нечто приятное.
– Верно, – согласился Майкл. – Я собираюсь вкусно поесть и отправиться на прогулку в лес.
Ему почему-то показалось бестактным говорить о затяжном прыжке человеку, прикованному к постели. «Расскажу ему об этом позже», – подумал Майкл.
– Доктор Бейнс вас хвалит.
– За что?
– За то, что вы живы.
Хеггенер усмехнулся:
– Это удается многим.
– Он сказал, вы висели на волоске, – серьезно произнес Майкл. – Если бы вы заснули…
– Я сознательно старался не заснуть, – сказал Хеггенер. – Не зря же я провел столько лет в горах. Когда мне удалось отползти к деревьям и вырыть в снегу нору, я решил, что у меня есть шанс. Я понял, что не хочу умирать. Поэтому я сделал все, чтобы избежать смерти – постоянно шевелился и не закрывал глаза. Знаете, ночью я слышал, как вы звали меня, и пытался ответить, но меня завалило снегом и ветер выл очень громко. По голосам я понял, что вы ушли вниз. Признаюсь, после этого некоторое время мне было трудно держать глаза открытыми.
– Что вас заставило это сделать, Андреас? Пойти одному в плохую погоду, да еще на такой склон? Вы сознавали опасность?
– Да, сознавал, – ответил Хеггенер. – Но, вероятно, не до конца. Днем я получил телеграмму. От Евы. Она сообщала, что если я немедленно не прилечу в Австрию, она подаст на развод и выйдет замуж за другого. – Он вздохнул. – Я не мог оставаться дома, мне требовалась физическая разрядка. Решающее испытание, которое окончательно ответило бы на вопрос, жить мне или нет. Помните, я и раньше хотел спуститься по этой трассе; момент был самый подходящий.