Вертеп
Шрифт:
— Минутку.
Ей не потребовалось долго искать то, о чем она сказала. «Предмет» был наготове. Остановившись перед старым комодом, прежде чем выдвинуть ящик, она только пояснила:
— Я говорила, его машина стояла во дворе. Он всегда аккуратно ставил машину. Но, когда я вернулась, я увидела сразу, он примял колесом каллы, чудесные белые цветы. Может быть, он не заметил. Я думаю, не заметил, если принять во внимание его состояние. Но я-то увидела сразу. Я каждый свой цветок знаю. И видела, что колесо прошло по краю куста. Но я сначала не придала этому значения. Теперешние люди, усевшись за руль, не только цветы, но и человека на пути не замечают. Мне трудно было сразу привести землю в порядок, я прибаливала. А он тем временем машину забрал. Гараж купил. Он работал художником-оформителем, а тогда, вы знаете, пропаганда давала большие деньги. Везде нужно было рисовать что-нибудь коммунистическое. Но я хочу о другом.
Виктория Карловна опустила на ладонь Мазина янтарный кулон на оборванной серебряной цепочке.
— Понимаете?
— Это принадлежало Эрлене? — сразу понял Мазин.
— Да, сомнений нет.
Игорь Николаевич опустил руку, и кусочек янтаря блеснул на секунду, попав в пробившийся между шторами солнечный лучик.
Это уже было нечто существенное.
— Он увез тело в машине, а когда тащил ее, наверняка ночью, кулон упал, и он втоптал его в землю колесом.
— Спасибо, — сказал Мазин очень искренне.
— Теперь вы поверили мне?
Игорь Николаевич остыл немного.
— Обвинение в убийстве — очень серьезное обвинение.
— Потому я вас и пригласила. Вы должны доказать.
— Безусловно. Все, что вы сказали, очень важно. Но вы обещали еще образец почерка.
— Это тоже недалеко, — откликнулась она, и Мазин впервые уловил в ее голосе усталость.
На этот раз Виктория Карловна выдвинула другой ящик, но поиски заняли, как и в прошлый раз, немного времени. В маленьком флигельке все находилось в образцовом порядке. В руках старой женщины оказалась пачка открыток, перевязанная выгоревшей розовой ленточкой.
«Зачем человек хранит все, что связывает его с жизнью? Ведь она понимает, что жить осталось немного, и в тот, уже недалекий роковой последний час все эти мелочи окажутся мало кому нужны. Может быть, стоит уничтожать их при жизни, чтобы не рвали открытки на клочки чужие холодные руки, не выбрасывали в мусорный ящик?»
Однако в данном случае ненужные мелочи сослужили полезную службу.
— Возьмите.
— Вы хотите, чтобы этот человек понес наказание?
— Это воля Божья, — откликнулась она сухо. — Эрлена была моей единственной близкой родственницей. Она была совсем не такой, какой я хотела бы ее видеть, но пролилась кровь. Бог поставил меня перед трудным выбором, содействовать справедливости или сберечь от, может быть, непоправимого удара ребенка. Я предпочла второе, но я знала, что суд Божий состоится рано или поздно. И вот теперь Он подал мне знак этой телеграммой. Значит, пришел час. Возьмите эти письма. Мирской суд доверен вам.
Нет, Мазин, конечно, не мог считать себя или быть судьей.
— Я только выполняю обязанности.
— Ему виднее, что вы делаете…
Игорь Николаевич потянул за ленточку, и узелок-бантик развязался. Тогда он достал из кармана фотокопию текста телеграммы и положил рядом с одной из открыток. Сразу бросились в глаза характерно написанные «б» и подчеркнутое «ш».
— Взгляните, — попросил он Викторию Карловну.
Глава 7
Часы ночного дежурства Александр Дмитриевич проводил за чтением, составленным по определенной программе. С вечера он читал философские книги, потом, когда сон начинал одолевать, тщательно проверив замки, он устраивался на диване и в секунду молниеносно засыпал, утешительно предполагая, что в этот час глухой ночи и злоумышленники уступают природе. Сон собственный Пашкову удавалось свести к минимуму. Ровно через час подстраховавший будильник помогал ему открыть глаза. Потом рука сама тянулась к шнуру кипятильника, и через минуту заранее приготовленная вода бурлила в стакане. Оставалось размешать полную ложку кофе, и после первых глотков голова постепенно светлела. Наступал второй, предутренний режим, который занимало чтение совсем другого сорта. Теперь от сна Александра Дмитриевича оберегали детективы, и он был очень доволен тем, что новая жизнь открыла доступ и к той, и другой, ранее гонимой, литературе, а нынешний его заработок позволяет покупать интересующие книги.
Очередного дежурства Пашков ожидал не без надежд. Буквально на днях он приобрел двухтомник Шопенгауэра, о котором, как каждый советский интеллигент, много слышал, но ничего не читал, и потому предвкушал интеллектуальное пиршество, хотя, если говорить честно, Александр Дмитриевич испытывал в философской литературе легкое разочарование. Великие умы излагали свои мысли трудно, а когда были понятны, то говорили много такого, что поживший человек и сам способен постичь на собственном опыте. Однако авторитетная теория все-таки опыт жизни подкрепляла, подводила под него некий научный фундамент, и читать было приятно. Александр Дмитриевич приступил к Шопенгауэру не с первого, а со второго
Так, размышляя над грустными текстами Артура Шопенгауэра и Роберта Рождественского, Александр Дмитриевич вступил в очередную половину ночи, утешаясь тем, что на эти часы у него припасен уже понравившийся в начальном чтении роман Чейза — «Сделай одолжение… сдохни!». И хотя речь шла у обоих авторов об одном и том же, о бренности жизни, читать Чейза было все-таки веселее.
Пашков прикрыл философский том и подошел к окну. Двор освещали сильные лампы, высвечивая все закоулки и прилегающую часть улицы. Было по-ночному тихо, хотя время еще не миновало полуночную пору. Но люди стали осторожны. Невольно вспомнилось, как в молодости Саша без опаски шлялся по ночным улицам. Яркий электрический свет показался ему неожиданно лунным, и на мгновение ощутил он состояние души, давно ушедшее, но безгранично и беспричинно радостное, на секунду будто вернул он душу в оболочку подгулявшего студента, лунной ночью нетвердо, но бодро шагавшего этой же улицей с товарищеской попойки, после очередного удачно преодоленного экзамена, и не воспринимавшего в этом подлунном мире ничего, кроме радости бытия, которое так заманчиво обещает жизнь в юности. И Александру Дмитриевичу невольно, вопреки всей сути нынешнего своего мировосприятия, захотелось удержать этот призрак далекого прошлого, но прав оказался Шопенгауэр, прошлое было необратимо, в тихий душевный покой ворвался рев приближающегося на скорости автомобиля, машина поравнялась с воротами и отвратительно взвизгнула тормозами.
«Идиот пьяный, — подумал Александр Дмитриевич с раздражением, — но сюда-то зачем?»
Потушив в комнате свет, чтобы лучше было видно происходящее на улице, Пашков вернулся к окну и сразу узнал иномарку и ее владельца. Из машины выскочил Артур Измайлович Барсук, один из арендаторов «Ноева ковчега», как иногда называл Дом Александр Дмитриевич.
— Эй! Кто там дежурит сегодня? Спите, что ли?
Выкрикнуто это было громко, раздраженно и требовательно.
Впрочем, так Барсук обычно и высказывался.
Внешне Артур Измайлович напоминал знаменитый булгаковский персонаж, было в нем нечто от нездешней силы, а если подходить без мистики — человек этот вобрал в себя кровь многих народов и выглядел соответственно: крючконосым блондином с полувьющейся шевелюрой и неукротимым темпераментом. Но это было, пожалуй, и все, что знал об Артуре Измайловиче Пашков, остальное содержалось в рекламной афишке:
«Высококвалифицированный специалист-целитель с большим стажем психоневролога предлагает оздоровительные услуги широкого профиля, успешно использует как опыт современной западной, так и восточной медицинской школы, проводит гипнотические сеансы и экстрасенсорное воздействие.
Наш девиз: «Отныне ваши проблемы мы берем на себя!»
Людей, так много обещающих, Александр Дмитриевич считал жуликами и не испытывал никакого желания доверить собственные проблемы Артуру Измайловичу, что же касается простодушных страждущих, каждый день ожидающих приема в левом крыле дома, где обосновался адепт двух медицинских школ, то Пашков надеялся, что их не обойдет Божья милость, ибо кто же еще заботится о тех, для кого, по поговорке, закон не писан. Короче, был Александр Дмитриевич от проблем Артура Измайловича и его паствы далек, на грубый крик не обиделся, а открыл не спеша входную дверь и направился через двор к ограде.