Вещие сестрички
Шрифт:
— Ты меня видишь? — спросил он.
— Вполне отчетливо, — кивнул незнакомец.
На челе монарха сгущалась тень. Ведение призрачного образа жизни, похоже, требовало гораздо большего количества мыслительной энергии, нежели существование в облике смертного. На протяжении сорока лет в человеческом обличье Веренс вполне довольствовался одной-двумя мыслями в день, тогда как нынче ему не было ни минуты покоя.
— А, так ты же сам привидение! — воскликнул он наконец.
— Ты очень наблюдателен.
— Я сразу догадался, как только увидел, что
— Может, тебя это раздражает? Только скажи. Мне совсем нетрудно поставить ее на место. Счастлив познакомиться, — поклонилось старое привидение. Протянув свободную руку, оно отрекомендовалось: — Кампот, король Ланкрский.
— Веренс. Аналогично. — Король вгляделся в лицо своего дальнего предка. — Что-то не припомню твоего портрета в нашей Длинной галерее.
— Ну, знаешь, портрет… — пренебрежительно отмахнулся Кампот. — Галерея появилась уже после меня.
— Тогда сколько же лет ты здесь бродишь? Опустив руку, Кампот потер кончик собственного носа.
— Тысячу или около того, — поведал он с горделивой ноткой. — Считая и человеческий срок, и привиденческий.
— Тысячу лет?!
— Этот замок возвели еще при мне. Я его потом долго перестраивал, перекрашивал, как вдруг однажды ночью мой племянник взял и отрезал мне спящему голову. Ты себе представить не можешь, как я тогда расстроился.
— Но послушай, тысячу лет… — еле шевеля губами, выдохнул Веренс.
Кампот ласково взял его под локоток.
— Все не так скверно, как ты себе воображаешь, — доверительно поведал он, поддерживая ослабевшего Веренса во время неспешной прогулки по двору. — И во многих отношениях призрак чувствует себя счастливее человека.
— В каких таких отношениях, черт подери? — рявкнул Веренс. — Мне нравилось быть человеком.
Кампот тепло улыбнулся.
— Ничего, скоро привыкнешь, — заверил он.
— Да не хочу я привыкать, — огрызнулся Веренс.
— Слушай, ты обладаешь очень сильным морфогенетическим полем, — сказал Кампот. — Уж поверь, я в таких вещах толк знаю. Да, бесспорно. Я бы даже сказал — исключительно сильным.
— Что еще за поле?
— Знаешь, я так и не научился правильно выражать мысли. Всегда предпочитал объясняться другими способами. Дело сводится к следующему — насколько ты был жив. В тот период, когда был жив. Кажется, это называется… — Кампот чуть помешкал, — «животная выживаемость». Да-да, именно так. Животная выживаемость. Чем щедрее ты был ею наделен, будучи еще человеком, тем в большей степени остаешься самим собой, если обращаешься в призрака. А мне сдается, у тебя при жизни был стопроцентный коэффициент.
Слова эти, вопреки ожиданиям, Веренсу польстили.
— Сколько помню, я всегда посвящал себя какому-то делу, — заметил он, когда они с собеседником, пройдя сквозь несколько стен, оказались в безлюдной Большой зале. Однако вид сдвинутых столов мигом запустил соответствующие процессы в организме покойного монарха.
— А когда у нас намечается завтрак? — спросил он.
Голова
— Никогда. Привидения не завтракают…
— Вот это да! Но я ведь голоден.
— Вовсе нет. Это игра твоего воображения. В кухне тем временем громыхала посуда. Повара приступили к делу и, за неимением особых распоряжений, готовили блюда, веками подававшиеся в замке к завтраку. Из темных коридоров, ведущих на кухню, доносились милые сердцу запахи. Веренс вдруг сладострастно засопел.
— Сосиски, — томно выговорил он. — Яичница… с беконом! Копченая… рыба… — Он вперил исступленный взор в Кампота и просипел: — Кровяная колбаса!
— Да ведь ты начисто лишен пищеварительного тракта, — веско напомнил второй призрак. — Это все фантазии. Сила привычки, так сказать. Ты просто кажешься себе голодным.
— Я готов сожрать все.
— Пусть так, но только коснуться ты ничего не можешь, — мягко объяснил Кампот.
Как можно осторожнее, дабы не провалиться, Веренс опустился на лавку и обхватил голову руками. Он еще при жизни слышал, что смерть — штука паскудная. Ему пришлось умереть, чтобы оценить все ее паскудство.
И король возжаждал мести. Ему захотелось вырваться за ворота этого замка, ставшего вдруг похожим на удушливый кошмар, захотелось выяснить местонахождение своего сына. Но больше всего в данную минуту ему хотелось, чтобы перед ним оказалась тарелка с горкой копченой селедки.
Серый утренний свет, окатив моросящий пейзаж, захлестнул зубчатые бастионы Ланкрского замка, хлынул в сторожевую башню и наконец сквозь щели в ставнях проник в верхние покои.
Герцог Флем угрюмо воззрился на роняющий влагу лес. Произрастают себе, видите ли! Хотя, если разобраться, против деревьев как таковых он ничего не имеет. Но когда их так много, это действует угнетающе. Он все никак не мог собраться пересчитать их.
— Ну конечно, радость моя.
Люди, с которым ему доводилось встречаться, мысленно относили герцога к некоей специфической разновидности ящерицы, обитательницы вулканического острова, которая в течение суток способна воздерживаться от любых телодвижений, до сих пор сохраняет рудиментарный третий глаз, а двумя другими моргает только один раз в месяц. Сам герцог считал себя человеком созерцательного склада, уютно чувствующим себя в толково устроенном климате — когда в воздухе сухо и солнышко припекает.
С другой же стороны, размышлял герцог, быть деревом все-таки чертовски приятно. Во-первых, у деревьев вроде бы не бывает ушей. А во-вторых, они, кажется, научились обходиться без уз брака. Дуб-самец — надо бы не полениться и порыться в справочниках, проверить термин, — так вот, дуб-самец просто вытряхивает из себя пыльцу, которую подхватывает ветерок, и вся эта тягомотина с желудями — или на дубах растут яблоки? — самца уже никак не касается…
— Да, сокровище мое.
Знать, не дураки. Ловко устроились! Герцог Флем бросил недобрый взгляд на бревенчатую кровлю. Бессердечные, черствые твари…