Вещий сон
Шрифт:
— Вы не нимфоманка? — спросил Невейзер, уверенный, что Катя знает это слово.
— Скажите еще: эксбиционистка!
— Скажите сами. Скажите, что думаете.
— Не скажу. Это все глупости, бульканье звуков. Я ни то, ни другое, ни третье. Я сама по себе. Может, думаете, мне вас прельстить хочется? Мне хочется искупаться нагишом, только и всего... Впрочем, вру, — сказала она, помолчав. — Одна бы — не стала. А если стала бы, то вообразила бы кого-нибудь, кто смотрит. Мне одной надо жить. С каждым я разная, от этого с ума сойдешь.
— Неужели
— Да. С вами такая, какой вы меня хотите видеть. И мне интересно, если признаться. Я такой еще не бывала. Отвернитесь, пожалуйста. Я вылезти хочу.
— Я не хочу отворачиваться, — сказал Невейзер. — Да и вы не хотите чтобы я отворачивался. Катя подумала, плывя неподвижно в воде.
— Не знаю. Все равно, пожалуй. А вы — страшноватый человек. И стала вылезать. Невейзер отвернулся.
— Почему вы решили, что я страшноват? — спрашивал он Катю, когда причалили и шли по тропинке к дому бабушки Шульц.
— Пошутила. И зря. С вами шутить опасно. Скажи вам, что боишься вас, что смерти от вас ждешь, так вы и убьете!
Невейзер даже остановился.
— Катя! Ты о чем?
— Да шучу я опять! Пойдемте.
Избушка бабушки Шульц была невероятной, похожей на терем бабы-яги, каким его изображают в сказках, только без курьих ножек: кубастый дом из бревен, одна дверь, одно окно, за дверью — темные сени, в самом доме половину места занимает печь с лежанкой, остальное пространство досталось столу, двум табуреткам и высокой железной кровати, на которую бабушка Шульц, очевидно, забиралась с помощью скамейки, — скамейка стояла тут же, да и бабушка Шульц была неподалеку: на кровати.
— Не болеете, Екатерина Андреевна? — весело спросила Катя.
— Старость — она вся болезнь, — с первого же слова задышала мудростью столетняя, большеносая и с выдающимся вперед подбородком бабушка Шульц. — Так, лежу. Отдыхаю.
— Разомнитесь, посидите с нами.
— Счас.
Бабушка Шульц слезала с кровати охотно, но медленно. Слезла.
— Вот, Екатерина Андреевна, человек из города, на свадьбу приглашенный, узнал про вас, хочет, чтобы вы ему погадали.
— Баловство!
— Виталий Федорович Невейзер, — представился Невейзер, слегка нажимая на звучание фамилии. Бабушка осталась равнодушна. Невейзер решил намекнуть прямее:
— Вы ведь из поволжских немцев?
— А то як же! — засмеялась бабушка Шульц. — Из немцив, из немцив, тока вот по иху ничего ни розумию!
— А как же вы? По-украински?
— По-русски! По-русски я! — сердито ответила бабушка Шульц.
— Я про себя ничего не хочу узнать, — сказал Невейзер. — Я вот про нее хочу узнать. И рассказал бабушке Шульц свой сон. Она слушала, кивая головой. Сказала Кате:
— Вот, получай. То же самое.
— Но ведь это фантастика! — сказал Невейзер. — Вы ей гадаете, а я, совершенно посторонний человек, вижу сон и... Этого не может быть! То есть теперь я понимаю, что может быть. Но раз у
— А зачем? Люди меня обидели, чего ради мне им помогать? — прищурилась бабушка Шульц.
Издевается она, что ли? — заглянул Невейзер в глаза старухи, но глаза были просты, без издевки, того и гляди, чайку старушка предложит.
— Чайку выпьем? — и впрямь предложила бабушка Шульц.
— А кофе? — намекнул Невейзер.
— Я тебе скажу без всякого кофе: уезжай. И ее забери. Ты староват, неказист, а все ж не дурак. Только суетишься много, сам себе не веришь.
— Какая проницательность! — с иронией сказал Невейзер.
— Тю, дурак! Чего скалишься? Она за плечами стоит, а он скалится!
— Кто? — обернулся Невейзер.
— Смерть, кто ж еще. Невейзер помолчал.
— Во-первых, — сказал он, — это и я так нагадаю. У вас тоже смерть за плечами, еще ближе! Рано или поздно смерть ко всякому приходит.
— К кому рано, а к кому поздно, — сказала бабушка Шульц глумливым голосом.
— Ко мне, хотите сказать, — рано?
— Безотлагательно! — подтвердила бабушка Шульц. И полезла на кровать, бормоча: — Бойся того, кого меньше боишься; кого меньше боишься, того и бойся!
— Замолчи! Старая карга! — закричал Невейзер и выскочил из дома.
Через минуту вышла Катя.
— И как ей жить не страшно? — задумчиво проговорила она. — Все понимает... Хотя — старость уже. Теперь ей не страшно. Раньше не понимала. А как стала понимать, стало все равно. Я тоже так хочу. Только у меня наоборот. Как ничего не понимала, и страшно не было. А стала все понимать — страшно. Но знаете, как страшно? Так, что не боязно.
— Вас прибить кто-то собирается, а вам все смехотушечки, — сердито сказал Невейзер.
— Да и вас тоже, она зря говорить не будет. Вам уехать надо. Уедете?
— Посмотрим.
— Я серьезно спрашиваю.
— Не уеду.
— Ну вот. А меня спрашиваете, почему не уезжаю.
— Я-то из-за вас не уеду.
— Вы что, убийство хотите предотвратить? Ну-ну.
— Слушай, Катя. Можно я тебя на ты?
— Конечно.
— Мы с тобой не сошли с ума? Какое убийство? Кто? За что? Психоз это!
— Психоз, — согласилась Катя. — И сон — психоз. И бабушка Шульц.
— Сон! Мало ли... Плыли обратно молча.
9
Свадьбу устраивали в месте, называемом Графские развалины.
Здесь стоял когда-то дом помещика, может быть, и в самом деле графа. От дома остался лишь фундамент, но такой крепкий, что, сколько ни пытались, ничего не могли отколупнуть от него, словно монолитный, из какого-то темного камня с блестками, похожего на гранит, но не гранит. Вокруг непроходимые заросли бывшего сада. До сих пор еще поспевают вишни и яблоки, и вишни можно есть, а яблоки уже нельзя, они стали дичками; детвора ест, ей все равно.