Весна

Дан Исаак

Он ехал в поезде. Первое, что ощутил, как в такт монотонным толчкам раскачивается его тело. Ощутил физически, его тело качалось. Он лежал плашмя, грудью навалившись на перекрещенные руки. Было больно. Руки резало, они были стянуты чем-то..., грубым ремнём? Они и сами были грубы эти руки, тело было большим, даже не так, взрослым, оно не могло принадлежать Спириту. Волна ужаса поднялась внутри. Это не могло происходить с ним.

Но это происходило. Ощутив ремни на руках, он снова с мучительной ясностью вспомнил, кто его везёт и куда, вспомнил, что его ждёт. Вспомнил, на миг очнувшись от забытья, в котором потонул, отчаявшись найти выход. Когда одни и те же мысли бесплодно истерзали его, ведя, едва возбудив надежду,

опять к тупику, напрасно перебирая неосуществимые пути к бегству, прокручивая в голове невозможные варианты спасения. И он отрешился от всего, погрузился во тьму, в которой где-то, далеко позади горел огонёк. Огонёк, который должен был опередить, озарить ярким пламенем, стать путеводной звездой и спасти. И он, ожидая, блуждал, грезил, плыл, растворялся среди множества неясных событий, полустёртых картин, которые беспорядочно сменяли друг друга, не давая себя осмыслить. Он потерял их порядок и счёт, их невозможно было запомнить. Лишь последнее..., – последним был мальчик, что где-то..., в нигде слишком сильно зажмурил глаза. И возвратил его к рези ремней, к тяжести неотвратимой беды, навстречу которой нёс поезд. Возвратил к тому, чего нельзя было избежать, но, что Разум отказывался принять, в самом себе отыскивая лазейки для лжи, ища спасение в жалких попытках вернуться в беспамятство.

Но в беспамятстве было спасенье, был путь, по которому ужас вынес маленького Спирита назад. К серым бликам на потолке. К горячей и влажной постели. К тяжести скрещенных на груди рук – он лежал на спине, отражая, как в зеркале, позу, несущегося в поезде.

Как презирал потом себя Спирит за тот ужас. Страх перед неведомым. Растерянное смятение слабости. Ведь никогда, никогда за тринадцать лет, он не чувствовал, не мог представить, что можно чувствовать так. Пронзительно остро. Глубже и невыносимее боли.

Как он искал в своей памяти мысли Того, его воспоминания, свежие, жестоко ранящие, и всю жизнь, гораздо более долгую, чем жизнь Спирита, которую ясно видел в те краткие мгновенья. Но всё потерялось, размылось, исчезло в забытьи.

Как силился Спирит понять, что с ним случилоcь, что это было.

Как безнадежно пытался найти слова, чтоб рассказать этот сон. Это видение, Чудо. Впрочем, мальчишки и не собирались его понимать, лишь смеялись и называли фантазером и вралем. Не скоро потом перестали дразнить.

Обида была глубокой. Он спрятал её в себе, поклялся никогда, никому больше не говорить. Утаил даже от мамы, хотя ей привык рассказывать почти всё, что случалось с ним.

Два сновидения. Перевернули его жизнь.

Раз это дважды пришло. Значит, должно было повторяться? Он ждал. Ждал, пряча от насмешек. Что-то чудесное, что открылось ему. Тайное, могучее, неведомое. Что сделает могущественным и сильным. Как оно само.

Он мечтал об этом. В какой-то взрослой книге были вычитаны слова-"спириты", "спиритуализм". Слова никак не объяснялись, что это такое, он совсем не понял, но не стал расспрашивать родителей. Ему понравилось звучание слова. Смутно осознавалась какая-то связь. С двумя снами. Он стал называть себя в мыслях Спирит, тем более, что ему никогда не нравилось настоящее имя. Это начиналось так глупо, но с годами тайное, одному ему известное имя стало привычкой, а данное при рождении стало чужим.

Вот только не было больше снов. Не было почти год. Мечты были напрасны.

Как он мог ждать? Верить, что чудо повторится?

Он быстро потерял эту уверенность. Проходили месяцы, казалось, он позабыл про сны. Казалось, время поглотило, вытеснило из его памяти два коротких сновидения. Как вдруг, нежданно, в мгновения, когда он был предоставлен сам себе, поглощён какими-то мальчишескими думами, видения вставали перед ним, как живые. И тогда исподволь выбиралось дразнящее, щекочущее, терзающее желание повторить, пережить их снова, вернуться к

ним. Он ждал их опять и не мог спать ночами. "Что случилось?" – спрашивала мама, осторожно пыталась узнать о школе, о друзьях, о ссорах, о девочках. И он отвлекался, а потом засыпал. Но о том, чего ждал, он молчал. Порой становилось ужасно стыдно этих ожиданий. Пусть он не взрослый, но он не так уж и мал, кто сказал ему, что бывает такое? Но чертовски обидно было расстаться с верой в чудесные сны.

Хотя временами пустое, бесплодное ожидание раздражало его. "Брось эту дребедень", — говорил он себе.

Всё, что было вокруг, – было, никуда не исчезало, не требовало никаких доказательств и потому захватывало больше и больше. Пожалуй, появись сны ещё немного позже, он уже не смог бы им поверить.

Как он попал из пелены беспросыпного дурмана к тем существам, Спирит не запомнил. Можно их назвать существами? Или их нужно назвать шарами или туманом, пылью, точками, ничем? Видел ли он их, слышал, обонял? Нет, скорей всего, нет.

Можно ли сказать, что они вообще были, как есть эти дома, столбы, фонари и они с Аней? Вряд ли. Но Спирит разговаривал с ними. Или они отдавали ему нечто вязкое, но бесплотное. Или просто он летал с ними вместе. Или это они перемещались по Спириту, точнее были закручены с ним в тесную и длинную спираль. Скорее, они и Спирит путешествовали по странной пустыне, где отсутствовали низ и верх, право и лево, до того и после, и он видел то, что было известно им, но видел, не как видят дома, деревья и провода. Что же он у них взял? Чему они научили его? Если в конце концов ничему, то ведь это сумбур, бред, не пойми что. Что же он вынес, что осталось в его памяти? Дорога назад. Это были узчайшие коридоры. Или просто белые круги, которые стягивались и таяли прямо перед ним. Вернее, он просто был сначала очень широким, а потом сжимался, сжимался, пока не оказался в обычном сне и почувствовал, что скоро проснётся. И это есть тайное, могучее, неведомое? Кто знает, но это были, наверное, самые счастливые минуты в его жизни.

После этого видения посещали постоянно. Он делался животными, цветами, скалами, другими людьми, часто проживал в их обличьи годы, хотя проходили минуты или часы. Невидимым перемещался в пространстве, наблюдал за вещами изнутри и за Землей с высоты птичьего полета. Уменьшался, непомерно возрастал. Становился точкой или лучом, ползал внутри себя, проваливался в ничто. Он видел сны постоянно.

Порой они учащались, приходили несколько раз. Вечером, глубокой ночью, под утро, днём. Едва ли не в школе, там, к счастью, его отвлекали, или страх обрывал их приход. Он боялся, чтобы его увидели, погружённым в видения. Боялся насмешек? Или втайне чего-то ещё?

Порой он даже уставал от видений.

Но проходило несколько дней без снов, и он снова хотел погрузиться в них, ждал. Ему совсем не казалось, что видения посещают его слишком часто. Его раздражало, что они появляются не тогда, когда хочется, приходят не вовремя, и движенья и звуки вокруг разрушают их чудную власть, дразнят его, объявляясь в часы невозможные. Исчезая чуть показавшись, вызвав в нём страх, сейчас забыть обо всём, себя не помнить, выдать тем, кто вокруг, свою тайну. Потом оставляя в тоске, бросая в бессонные ночи, проводимые в попытках вернуться в сны или хотя бы представить, в какой мир он мог унестись.

Видения оборвавшиеся, едва начавшись. Лишь поманившие в мир, безграничный и восхитительный, ни на что не похожий. И отступившие, терзая тем, что по привычке появятся нескоро. Наказывая за страх, за неготовность.

Ночью. Днём, пока родители не приходили с работы. Он старался вызвать их снова. Терзался напрасной надеждой. Воображал, пытался представить. Мучился тем, что утратил их. Каждое видение было неповторимо. Если что-то повторялось, открывалось новыми гранями, размывая частью увиденное прежде.